Но отъ чего же я одинъ изъ всѣхъ стоялъ, будто вросъ въ плиту, не слышалъ вокругъ себя ни стогласаго говора, ни кипучей и шумной жизни и движенія, а между тѣмъ, слышалъ какъ во мнѣ стучало сердце вслухъ и колотило въ вискахъ и въ сонныхъ жилахъ? Встрѣча эта была для меня слишкомъ неожиданна, особенно въ эту минуту, когда я съ отчаяніемъ думалъ: неужели между этими тысячами людей нѣтъ ни одного мнѣ близкаго, знакомаго, который бы выручилъ меня изъ бѣды -- а тамъ опять: да гдѣ же домъ мой? Гдѣ то, что нѣкогда ласкало и миловало сердце и что теперь сдѣлало меня невольнымъ изгнанникомъ?
Кому случалось бѣдовать на чужбинѣ, въ забытомъ и заброшенномъ положеніи, тотъ, вѣроятно, поневолѣ размышлялъ объ этой непостижимой странности: о важности и значеніи случайныхъ знакомствъ. Будучи вырванъ волною жизни изъ того круга людей, съ которыми я обжился и спознался, и занесенъ въ чуждую мнѣ толпу, я внезапно становлюсь на стеклянную скамейку и уже отдѣленъ и отрѣшенъ отъ общаго сочувствія и участія; однимъ словомъ, я чужой; почему? потому только, что случай не свелъ меня прежде ни съ кѣмъ изъ толпы этой, что я не сидѣлъ съ ними за однимъ столомъ, не стоялъ на одной половицѣ... но внезапно встрѣчаю я въ этой же толпѣ знакомое лицо, человѣка, съ которымъ видѣлся прежде, который знаетъ какъ меня зовутъ и кто я таковъ -- и положеніе мое съ этого мгновенія измѣнилось; я снова вступаю въ общія права человѣчества, у меня есть ближніе, я нахожу помощь въ нуждѣ, участіе и сочувствіе!
Но конечно, все это относится не ко всякой встрѣчѣ съ человѣкомъ, котораго видалъ прежде и котораго знаешь! Чувство, захватившее меня врасплохъ, при взглядѣ на моихъ старыхъ знакомицъ, на мать и дочь, было смѣшанное и заключало въ себѣ болѣе испуга, по внезапности и нечаянности встрѣчи, нежели радости или удовольствія. Я только забылся на одно мгновеніе и вскорѣ опомнился. Впрочемъ, меня и не замѣтили; мать была занята, кажется, только грудой шелковыхъ и другаго рода тряпицъ, которыя торговала; а дочери ни разу не вздумалось взглянуть въ сторону, ни даже на образцовыхъ ремонтеровъ и потому она не видала ни меня, ни ихъ. Все исчезло передо мной, какъ сонъ -- въ десяти шагахъ я уже потерялъ знакомыхъ своихъ изъ вида: ихъ толпой заслонило, и солнышко мое опять закатилось, и, вѣроятно, навсегда! Я стоялъ на томъ же мѣстѣ, и опять въ такихъ же дуракахъ, какъ былъ, когда ступилъ на каменную плиту -- обокраденный на-чисто и на-голо, бѣднякъ, безъ друга, безъ помощи, на чужбинѣ. Мнѣ теперь даже казалось глупо основать какую-нибудь надежду на открытіи своемъ, что товарищи мои мошенники и, конечно, сами меня обокрали; къ чему мнѣ это открытіе, безъ явныхъ уликъ, безъ помощи и покровительства?..
Но видно мѣсто это, на которое я занесъ ногу безъ цѣли и намѣренія, и на которомъ все еще стоялъ въ какомъ-то недоумѣніи, было для меня роковымъ; отъ него и имъ рѣшилась на сей разъ моя участь. Если бы я ушелъ отсюда за полминуты ранѣе, то не знаю, куда бы я. пошелъ и что бы со мною сталось. Я подошелъ къ двумъ изъ числа одаренныхъ ею дѣвушекъ и сталъ ихъ разспрашивать, будто ничего не знаю, кто она и по какому поводу ихъ одарила. "Это новая барышня наша", отвѣчали мнѣ: "село наше было князя Ежевики-Кахетинскаго, а теперь продано вотъ этимъ господамъ; онѣ пріѣзжали смотрѣть деревню и усадьбу, прожили тамъ съ мѣсяцъ, а здѣсь барышня встрѣтила насъ, узнала, да вотъ и пожаловала". "Мы здѣшніе подгородные", прибавила одни бойкая рѣзвушка, которая, кажется, догадалась, что я все-таки не напоминалъ, какимъ образомъ ихъ цѣлая вереница въ праздничныхъ нарядахъ попала въ ярмарку.
Такъ вотъ что! подумалъ я и проговорилъ едва не вслухъ: стало быть, опять новый оборотъ, опять куплена деревня, и опять, вѣроятно, уже запродана, перепродана и послѣ продажи еще заложена, и перезаложена въ казну и, кромѣ того, въ частныя руки; а затѣмъ еще поступила въ залогъ за подрядчика или откупщика, и все это сдѣлалось прежде, чѣмъ деньги уплачены за самую покупку?
Въ это время, я невольно взглянулъ на то самое мѣсто, гдѣ она стояла, раздавая щедрою рукою подарки, и бросился опрометью къ человѣку, который проходилъ по этому же мѣсту; бросился какъ безумный, который не въ силахъ высказать своей отчаянной радости. Вижу его и теперь, будто онъ стоитъ передо мною: рослый, плотный, съ окладистою, красивою бородою; сѣрые, большіе, стойкіе и очень живые глаза, съ невыразимымъ оттѣнкомъ ума. и добродушія, черты лица великорусскія, то есть довольно правильныя, но безъ особыхъ отмѣтъ; лобъ круглый и высокій, волосъ на головѣ, какъ самъ онъ выражался, "одно остожье" (мѣсто, гдѣ прежде стоялъ стогъ сѣна), но и остатки были всегда благовидно и опрятно приглажены, распадаясь на обѣ стороны; обыкновенный синій, неразрѣзной кафтанъ и круглая шляпа въ рукахъ, или подъ мышкой: старику всегда было жарко, и отъ того именно, какъ самъ онъ бывало выражался, что "душа тепла", къ чему онъ прибавлялъ шопотомъ: "я ее отогрѣваю чаемъ"!
Въ этомъ-то благолѣпномъ и отрадномъ для меня видѣ, Андрей Алексѣевичъ Ахтубинцевъ шелъ проворно порядамъ, когда случайный взоръ мой захватилъ его на роковомъ мѣстѣ, а руки обняли не давъ ему ступить шагу, "И ты тутъ, тёска!" молвилъ онъ: "хлѣбъ да соль тебѣ, да каша во щи! Вотъ не думано, не гадано; что, небось, за харатейнымъ шныряешь въ тихомолку, а?" и захохоталъ. "Приходи-ка, братъ, ко мнѣ, чѣмъ тутъ баклуши бить, приходи, я тебѣ что покажу! на телятинѣ, да, на телятинѣ, и не мыши кота погребаютъ, а почище этого будетъ; приходи!"
Перекинувъ еще нѣсколько словъ, я спросилъ, гдѣ онъ живетъ, и напросился на вечеръ, а самъ, легко вздохнувъ, пошелъ поѣсть на послѣднее серебро, которое осталось у меня въ карманѣ. Въ то же время у меня мелькнула еще безподобная мысль, на которую я оперся, какъ на столпъ соломоновъ. Поѣвъ, я смѣло пошелъ отыскивать своего майданщика Долгая.
Но напередъ надобно знать, что за человѣкъ былъ мой Андрей Алексѣевичъ. Въ какихъ онъ былъ отношеніяхъ къ той дѣвицѣ, которую я такъ нечаянно встрѣтилъ утромъ, объ этомъ скажемъ въ своемъ мѣстѣ; а теперь поговоримъ объ немъ самомъ.