ТЕМНЫЙ ЧЕЛОВѢКЪ.

У отца Ахтубинцева, незначительнаго купца, было два сына: Андрей и Григорій. Второй пошелъ своимъ особеннымъ путемъ и полѣзъ въ чины и въ знать; объ немъ также вскорѣ услышимъ. Первый остался вѣренъ своему званію. Воспитаніе ихъ ограничивалось самыми обиходными статьями; Андрей сидѣлъ въ лавкѣ отца, который, на вопросъ; чѣмъ вы торгуете? отвѣчалъ, бывало: "да мы, признаться, больше торгуемъ всякой всячиной, что рука придется". И это была правда; онъ скупалъ по Москвѣ что случалось: фарфоръ, картины, посуду, старыя кастрюли, желѣзо -- ломъ, дрожки и коляски, по случаю отъѣзда -- стулья и диваны и даже книги. Андрей остался при этомъ ремеслѣ и принадлежалъ къ тому разряду сметливыхъ русскихъ людей, которые, сдѣлавшись по навыку необычайными знатоками старинныхъ вещей всякаго рода и пристрастившись къ нимъ, достигаютъ высокой степени познаній въ археологіи и библіографіи. Сидя за скарбомъ своимъ, среди ржавчины, червоточины, пыли и плѣсени, онъ смолоду уже принюхался къ затхлому духу и безошибочно распознавалъ по немъ степень древности залежалаго товара, Онъ не только знаетъ наизустъ Карамзина, со всѣми примѣчаніями полнаго изданія, и нерѣдко въ разговорахъ дѣлаетъ презанимательныя и превѣрныя поясненія или поправки, но и всѣ почти лѣтописи наши были ему хорошо извѣстны, со всѣми примѣтами каждаго изъ наличныхъ списковъ; а когда старикъ былъ въ духѣ и пускался въ разсужденія объ нихъ, то это стоило, въ своемъ родѣ, урока добраго профессора. Въ такое время многимъ изъ такъ называемыхъ историковъ нашихъ доставались похвалы, отъ которыхъ не поздоровится; но все это было сказано такъ остро, умно, рѣзко и вѣрно, что бывало не наслушаешься и не натѣшишься старикомъ. Это былъ человѣкъ, котораго никакъ нельзя было обольстить голословіемъ, какъ бы искусенъ ни былъ краснословъ; Ахтубинцевъ выслушивалъ смыслъ и сущность изъ самой запутанной и напыщенной рѣчи, какъ векша выбираетъ ядро изъ орѣха; и если ядрышко это было съ червоточиной, то онъ кидалъ его въ этомъ видѣ собесѣдникамъ, побѣждая всякое возраженіе очевидною сущностью дѣла. Онъ не умѣлъ одѣть грязной шутки въ чистоплотное, льстивое слово; игра словъ его не годилась во французскіе водевили; но онъ попадалъ мѣтко, вѣрно и очень забавно; хотя чистая мысль его нерѣдко, по наружности, облачалась въ такой охабень, въ которомъ ей гостиныя наши не могли быть доступными.

Но замѣчательнѣе всего были опытность и познанія Ахтубинцева въ русской старинѣ. Прикинувъ на свѣтъ листокъ старопечатной книги, онъ говорилъ вамъ безошибочно годъ и мѣсто выдѣлки бумаги; онъ зналъ почерки устава, полуустава и скорописи по столѣтіямъ и десятилѣтіямъ, какъ свои пять пальцевъ; распознавалъ по йкамъ и по юсамъ степень древности рукописей и книгъ; а по почерку буквъ" титламъ и ковычкамъ, мѣсто печатанія всѣхъ древнихъ книгъ безъ выходныхъ или заглавныхъ листовъ. Такой же знатокъ и страстный любитель монетъ, русскихъ и другихъ древностей, Андрей Алексѣевичъ, при посредственномъ состояніи своемъ, умѣлъ отыскивать все замѣчательное, что разсыпано и разрознено во всѣхъ концахъ Россіи, сберегалъ, что хорошее ему попадалось въ руки, и при случаѣ спускалъ, если давали хорошую цѣну, утѣшая себя тѣмъ, что опять достанетъ такую вещь, зная гдѣ ее искать. Не было угла во всѣхъ городахъ и монастыряхъ матушки Россіи, гдѣ бы Ахтубинцевъ не зналъ на перечетъ, что и у кого именно рѣдкостнаго тамъ находится, откуда пришлось и какъ досталось. Онъ ухаживалъ за глаза въ какомъ-нибудь Верхотурьѣ за старопечатною, рѣдкаго изданія псалтирью, которая была туда занесена поморцами, поднесена одному наставнику ихъ, а у него украдена и продана такому-то, и ухаживалъ съ безпримѣрнымъ долготерпѣніемъ по нѣскольку лѣтъ, доколѣ книга наконецъ-таки рукъ его не миновала. Принадлежа самъ, по отцѣ, къ благословенной церкви или единовѣрію, онъ насчитывалъ въ одинъ духъ и безъ запинки всѣ до-никоновскія изданія славянскихъ церковныхъ книгъ, какую ему ни назовите, и опредѣлялъ съ точностію всѣ примѣты изданій и мѣсто выхода. Взявъ въ руки книгу у другаго любителя и взглянувъ только на обрѣзъ, онъ спросилъ однажды, "а что, сколько цѣните вы этотъ требникъ?" "Да рублей 35", отвѣчалъ тотъ. "Оно бы и дорогонько, кажись", замѣтилъ улыбаясь Андрей Алексѣевичъ: "это кіевской печати пятидесятаго года; я вамъ, пожалуй, доставлю ихъ штуки три по 25 рублей; а вы мнѣ этотъ пожалуйте, я, ужь такъ и быть, дамъ 50." "Какъ такъ?" спросилъ удивленный хозяинъ требника, зная, что это сказано было не даромъ. Тогда Ахтубинцевъ, разсмѣявшись, сказалъ: "что,-- любезный, за манишку забрелъ? {Выраженіе волжскихъ судоходовъ: манишка -- подводная коса, отмель грядой отъ берега; забрести за манишку или зайдти за чужую, значитъ попасть, по незнанію, съ русла въ заливъ или мѣшокъ, за косу, откуда нѣтъ выхода.} попался? За что же ты съ меня просишь 35, коли толку не знаешь, а за 50 не отдаешь? а? Вѣдь я книги-то и не раскрывалъ еще, а ты хозяинъ ей, стало-быть, глядѣлъ въ нее; аль слона-то и не примѣтилъ? На, гляди да казнись". Тутъ онъ развернулъ требникъ на знакомой ему страницѣ, которую узналъ по обрѣзу листка: "вотъ" продолжалъ онъ: "гляди, да впередъ знай: вотъ тутъ идетъ чинъ отпѣванія, а этотъ листокъ подмѣненъ раскольниками; они его перепечатали по своему; перемѣна въ такихъ-то словахъ, потому и.потому, и согрѣшила тутъ наша бывшая единовѣрческая типографія, которая работала по заказу. Вотъ, гляди и на свѣтъ: въ этой бумагѣ водяной знакъ, видишь какой, -- это бумага австрійская; а на этомъ листкѣ полоски вотъ какія,-- это наша, русская, ивановская. И наборъ отличается немного: вотъ тутъ у ща хвостикъ потолще, да покороче; вотъ титло коромысломъ, а это съ изломомъ", и проч.

Правдивъ былъ Андрей Алексѣевичъ, какъ доблестному гражданину быть слѣдуетъ; онъ смалчивалъ по уму-разуму тамъ, гдѣ сила не беретъ, потому что плетью обуха не перешибешь; но любилъ, гдѣ можно было дать свободу языку, чтобъ не взяла одышка, какъ онъ выражался; или проговаривался, будто невзначай, обиняками да иносказаніями. Хорошій начальникъ, котораго Ахтубинцевъ любилъ и уважалъ, будучи и самъ имъ уважаемъ, взялся однажды очень горячо за одно дѣло и хотѣлъ, во что бы ни стало уничтожить какое-то вкоренившееся злоупотребленіе. Шуму это надѣлало много, а кончилось; какъ нерѣдко случается, ничѣмъ; встрѣтилось столько противудѣйствія со всѣхъ сторонъ, и сбоку, и сверху, и снизу, что надобно было замолчать. Ахтубинцевъ и говоритъ ему: "а что, ваше сіятельство, вѣдь у насъ былъ на Москвѣ такой, что подымалъ царь-пушку!" "Шутишь ты все, старикъ", сказалъ тотъ. "Ну, да вѣдь и онъ только пошутилъ", молвилъ Андрей: "вѣдь и онъ не поднялъ, а только подымалъ!"

Въ числѣ вещей, украденныхъ у меня съ чемоданомъ, была также рукопись, дорогая для знатока и любителя, но ничтожная для вора. Это былъ толковый апокалипсисъ, раскольниковъ, съ картинами въ особенномъ вкусѣ и съ замѣчательными поясненіями. Андрей Алексѣевичъ когда-то сулилъ мнѣ за него 300 рублей; я не отдалъ, а теперь онъ пропалъ за даромъ. Зная, что легче выкупить у воровъ покражу черезъ соучастниковъ и подручниковъ ихъ, чѣмъ доискаться своего добра какимъ-нибудь инымъ путемъ, я отыскалъ Долгая, который все еще сидѣлъ за наперстками и силою своего краснорѣчія убѣждалъ и вызывалъ смѣлыхъ и счастливыхъ на бой. Толпа смѣнялась, но не рѣдѣла; кто стоялъ нараспашку, подбоченясь въ обѣ руки, сдвинувъ шляпу на ухо и склонивъ замысловато голову, -- стало-быть, либо проигрался, либо тужилъ, что нечего поставить; кто почесывался въ затылкѣ посмѣнно правой и лѣвой, опуская свободную руку въ карманъ шароваръ, и стоялъ въ нерѣшимости; другіе сидѣли, плотно обхвативъ руками оба колѣна, и покачиваясь хохотали, сами острили и передавали дальше остроты Долгая; они сидѣли, повидимому, безъ горя, безъ печали и безъ искушенія покорившись, уже безденежной и безнадежной въ этомъ отношеніи участи своей. Повременамъ выскакивалъ бойкій и рѣшительный малый, возбуждая общее вниманіе и участіе, клалъ ставку за ставкой на доску, и убирался съ поприща безъ оглядки, утративъ деньги и осмѣянный праздною толпой, которая съ жадностію ловитъ случай позубоскальничать и выместить неудачу или скуку свою на другихъ.

-- Кинь корочку въ гору,-- говорилъ Долгай, выворачивая на изнанку смыслъ этой пословицы: -- придетъ къ тебѣ въ пору; не пожалѣй за рубль алтына, а не придетъ рубль, такъ придетъ полтина; кому счастье, кому таланъ, греби денежки въ карманъ; не пойдешь въ звонари, не попадешь и въ пономари; кто смѣлый, кто счастливый, у кого на роду написано разжиться съ легкой руки, изъ-подъ наперстка съ доски, въ легкій день субботній! Что, бабушка! аль за внука въ солдаты идешь? закричалъ онъ громогласно старушкѣ, которая, сгорбившись, несла на плечѣ продавать какое-то старое ружье... Народъ захохоталъ, но смѣлый и счастливый не выходилъ: видно извѣрились на сегодняшній день, или берегли копейку на кружало.

Я сталъ такъ, что Долгаю надо было увидать меня и поклонился ему, когда онъ на меня взглянулъ. Крѣпко не хотѣлось ему, въ этомъ положеніи, узнать меня, а совѣстно было и не отдать поклона; притомъ нечаянность встрѣчи не дала ему часу образумиться. Я подошёлъ и назвавъ его товарищемъ, сказалъ, что нужно бы съ нимъ словечко перемолвить. Онъ вскочилъ, смѣшавшись, и мигнулъ другому товарищу, чтобъ оставался на мѣстѣ. "Мы вотъ забавляемся отъ нечего дѣлать", молвилъ онъ, отходя со мною въ сторону: "извините"!

-- Ничего -- отвѣчалъ я: -- это не мое дѣло; я не сыщикъ. Я пришелъ по своему дѣлу: нельзя ли пособить мнѣ? вѣдь я остался какъ липка, безъ лыкъ и безъ луба, а кажись надо бы и честь знать! Послушай, пусть деньги мои пропали, пусть и вещи пропали: онѣ хоть на что нибудь и другимъ годятся; а у меня была рукописная священная книжка -- не богословы же ее унесли, акафисты по ней читать не станутъ, а мнѣ она дорога, по обѣту, досталась по наслѣдству отъ бабки: такъ нельзя ли постараться достать ее? Кабы не на-чисто меня обобрали, я бы не пожалѣлъ дать за нее и больше, а теперь послѣдніе десять рублей отдамъ, Богъ съ ними; тогда бы я не сталъ искать больше пропажи своей, хоть бы встрѣтилъ кого на улицѣ въ моемъ сюртукѣ или шапкѣ. Нельзя ли постараться?

Рѣчь эта озадачила Долгая; онъ понялъ все, какъ сметливый парень, и, перемѣнивъ прежній ладъ разговоровъ своихъ со мной, сталъ притворяться не менѣе того, сколько требовало приличіе. "Помилуйте", сказалъ онъ: "ужь я бы для васъ что угодно радъ, да вѣдь Богъ вѣсть, гдѣ жь искать, -- это мудреное дѣло; развѣ вотъ что-съ: пожалуй, постараться, для васъ, можно; тамъ что Богъ дастъ; найдемъ не найдемъ, а приходите завтра повечеру сюда; коли что узнаемъ, такъ скажу".

Я стадъ просить и настаивать, представляя, съ одной стороны, что меня обобрали до рубашки, а съ другой, -- что получивъ безполезную для нихъ книгу, я уже никого больше безпокоить не стану: и наконецъ, вынулъ тутъ же кошелекъ, набралъ три цѣлковыхъ мелочью и навязалъ ихъ Долгаю. Онъ долго отговаривался отъ нихъ, потому-де, что, взявъ деньги, надо исполнить слово. Кончилось тѣмъ, что Долгай послалъ меня прогуляться на полчаса по ярмаркѣ, а потомъ велѣлъ зайти домой; пришедши туда, я нашелъ свой апокалипсисъ на окнѣ. Я былъ этимъ такъ доволенъ, что забылъ все свое горе и простился съ хозяиномъ, обѣщавъ непремѣнно завтра уплатить ему небольшой долгъ свой. Онъ былъ занятъ по хозяйству, пришивая ногавки къ курамъ и индѣйкамъ; въ этомъ дѣлѣ онъ, по несчастью, былъ раненъ: пришивъ ногавку, онъ хотѣлъ отгрысть нитку, а глупая индѣйка расцарапала ему нижнюю губу въ кровь; отираясь рукой, онъ не упускалъ случая разутюжить при этомъ-книзу свои бакенбарды и порядочно нафабрилъ ихъ кровью, размазавъ ее по всему лицу. "Время теперь опасное", сказалъ онъ: "того гляди птица пропадетъ; глупа больно, такъ подъ ноги сама всякому и лезетъ... Ладно", прибавилъ онъ: "сочтемся, такъ сочтемся; а нѣтъ, такъ на нѣтъи суда нѣтъ; Богъ съ вами; васъ и такъ обидѣли у меня въ домѣ; послѣ, какъ вы вышли, такъ мнѣ даже жаль стало. Какъ быть! такой уже проклятый народъ, что наровитъ стащить что-нибудь".