-- Вотъ,-- сказала Маша:-- вотъ и онъ, онъ также пособитъ намъ обдумать и исправить это дѣло. Пойдемъ.
Она пересказала въ короткихъ словахъ мужу, что тутъ безъ него происходило. Иванъ Андреевичъ почмокалъ, покачалъ головой, опять почмокалъ и замѣтилъ наконецъ, что это нехорошо.
-- Да это мы и безъ тебя знали,-- сказала быстро Маша:-- ты посовѣтуй намъ, что дѣлать, какъ поправить дѣло!
-- Время и терпѣніе,-- сказалъ подумавъ Иванъ Андреевичъ.
-- И то и другое было,-- перебилъ Михайло:-- да сплыло; его нѣтъ.
Иванъ Андреевичъ промычалъ, почмокалъ, покачалъ головой, опять замѣтилъ, что это не хорошо и, наконецъ, посовѣтовалъ почти то же, что Маша: объясниться съ отцомъ.
-- И я тоже говорю,-- быстро подхватила Маша.
-- Послушай любезный другъ,-- сказалъ Михайло, не желая въ нетерпѣніи и досадѣ повторять всего того, что онъ говорилъ сестрѣ:-- мнѣ теперь, право, не до комедіи, но я въ такомъ безпомощномъ, отчаянномъ положеніи, что готовъ на все, лишь бы вы меня научили тому, чего я не понимаю, что я считаю невозможнымъ: склонить отца видѣть во мнѣ сына, а не врага. Извольте, я попираю всякое самолюбіе, всякое чувство собственнаго достоинства -- я почти готовъ сказать: чувство чести -- быть такъ; онъ во мнѣ поселилъ это чувство, я могу жертвовать имъ для него. Но коли вы взялись учить, такъ учите до конца: будь ты, Иванъ Андреевичъ, отверженецъ Миша, а я буду отецъ твой; помни, ты стоишь передъ Гавриломъ Степанычемъ Гребневымъ: говори! И Миша отступилъ отъ него на два шага.
-- Ты въ самомъ дѣлѣ хочешь разыграть комедію, сказалъ Шрейеръ.
-- Нѣтъ,-- отвѣчалъ съ жаромъ Михайло:-- видитъ Богъ, мнѣ не до того -- никакой комедіи не хочу разыгрывать, хочу отнынѣ дѣйствовать прямо, чисто, честно; но требую, чтобъ вы совѣты свои подтвердили дѣломъ: говори; если ты сладишь съ отцомъ -- то я приму совѣтъ вашъ. Говори, я готовъ: я желаю слышать, что ты будешь говорить. Ну!