Маша испугалась нѣсколько, но старалась скрыть это и, лаская брата, просила его объясниться.
-- Не дивно ли это,-- сказалъ онъ,-- отецъ нашъ одинъ изъ умнѣйшихъ, добрѣйшихъ и правдивѣйшихъ людей на Москвѣ, а между тѣмъ онъ меня гонитъ со свѣту и мнѣ нѣтъ отъ него житья! У меня языкъ не поворачивается, сестра, не доставало доселѣ духу вымолвить это слово; но терпѣнье мое лопнуло, а сказанное слово не воробей -- какъ отецъ говоритъ -- выпустишь, такъ не поймаешь...
-- Но, ради Бога, говори, что жь случилось?
-- Ничего, коли хочешь; все то же каждый Божій день -- не капля камень долбитъ и камень же отъ жара трескается. Ничего не случилось -- все идетъ по старому, по прежнему; но старое это истязало меня до того, что и я, какъ камень, готовъ лопнуть. Какое мое житье? для чего, кому въ угоду или на пользу живу я здѣсь? Я ли не признаю достоинствъ и благости моего отца? Но чѣмъ и какъ я ему это покажу? Сказать -- онъ не повѣритъ, однимъ словомъ своимъ засунетъ такую занозу, что она въ вѣкъ не выболитъ; я записанъ у него на черной доскѣ и -- ты знаешь нравъ его -- я уже теперь ничѣмъ не могу выслужиться. Молчать -- я молчу; но кому же отъ этого легче? Желчь горкнетъ все болѣе у него и у меня, и дѣло чѣмъ-нибудь должно порѣшиться. Войду я въ контору -- я иду туда со страхомъ и трепетомъ -- и острое, ѣдкое словцо, вполголоса брошенное при служителяхъ нашихъ, возмутитъ мнѣ всю душу, и я спѣшу на просторъ. Тогда я ужь кругомъ виноватъ -- шатаюсь, вмѣсто того, чтобъ заниматься дѣломъ. Приду къ обѣду, къ чаю, иду, собравшись съ духомъ, спокойно и весело ему на встрѣчу -- онъ встрѣчаетъ меня съ этою извинительною сухостью, или, какъ вчера, вопросомъ; "тебя какими судьбами сюда занесло?" Что на это отвѣчать? какъ жить съ такимъ отцомъ въ одномъ домѣ, сидѣть день-за-день за однимъ съ нимъ столомъ? Отчего же онъ милостивъ, не только справедливъ, ко всѣмъ, къ домочадцамъ, къ сосѣдямъ и пріятелямъ, даже къ чужимъ? Отчего и за что я одинъ у него отверженъ и въ загонѣ?
Маша молчала и, глядя передъ себя, съ трудомъ удерживалась отъ слезъ.
-- Послушай,-- сказала она, рѣшивъ всѣ сомнѣнія свой съ обычною ей живостью:-- послушай, Миша, ты меня любишь. Выслушай же меня. Отецъ нашъ добръ при всей строгости своей и справедливъ; недоразумѣніе между вами можно устранить: стоитъ только показать ему, что ты покорный сынъ, готовый во всемъ исполнить его волю, и что незаслуженный гнѣвъ его тебя убиваетъ. Поди къ нему, глазъ на глазъ, скажи ему это, проси...
-- Чего же я буду просить?-- сказалъ Михайло въ сильномъ волненіи:-- прощенія? въ чемъ? Если отецъ, со своимъ яснымъ, спокойнымъ и пронзительнымъ взглядомъ спроситъ меня: въ чемъ же ты просишь у меня прощенія -- что я буду отвѣчать? Но онъ даже и этого не сдѣлаетъ, онъ -- сказать ли тебѣ, сестра, чѣмъ онъ меня встрѣтитъ... и тогда, тогда я не знаю, что надъ собою сдѣлаю... онъ спроситъ меня: "а кто это выдумалъ, сестра твоя или мать?" Видишь ли, на какую встрѣчу ты меня посылаешь!...
-- О нѣтъ, нѣтъ,-- перебила его быстро сестра и кинулась ему на шею:-- нѣтъ, ты огорченъ, а потому несправедливъ... я вижу, я понимаю горе твое; но успокойся, ради Еога, мы подумаемъ, посовѣтуемся -- все перемелется, мука будетъ!
-- Тлѣнъ будетъ, прахъ будетъ -- а не мука; но долго и невыносимо тяжело этого ждать... власть Господня; я усталъ.
Иванъ Андреевичъ Шрейеръ, мужъ Маши, возвратившись съ фабрики своей, шелъ по длинной просади бесѣдующимъ на встрѣчу.