На другой день подъ вечеръ, Маша влетѣла веселенькая какъ пташка къ отцу и привезла съ собой про запасъ одного внучка. Она знала, что это въ подобныхъ случаяхъ можетъ быть полезно. Хотя и случалось иногда, что Маша заѣзжала къ отцу такимъ образомъ, но двухдневное отсутствіе сына изъ конторы и прибытіе съ Машей внучка какъ будто заставили его темно догадываться, о чемъ пойдетъ рѣчь: онъ былъ уже на сторожѣ. А когда черезъ четверть часа вошелъ Шрейеръ, который ѣздилъ куда-то по близости за дѣломъ и также заѣхалъ провѣдать тестя, то старикъ подумалъ: жена мужа не бьетъ, а подъ свой норовъ ведетъ. Продолжая весело бесѣдовать съ дѣтьми и взявъ внучка на колѣни, онъ безпрестанно оглядывался на дверь, будто еще кого-то ожидая; и какъ затѣмъ, дѣйствительно, дверь растворилась, и Авдотья Ивановна вошла ровнымъ шагомъ и съ беззаботнымъ лицомъ, то Гаврило Степановичъ, въ знакъ исполненія ожиданій своихъ, кивнулъ ей привѣтливо головою. Никто, кромѣ Маши, не замѣтилъ этого движенія; но она почти поняла его и потому нѣсколько смутилась. Надобно кончить, подумала она, и чѣмъ скорѣе, тѣмъ лучше; Иванъ Андреевичъ и безъ того сидитъ какъ-то самъ не свой, а маменька съ меня уже глазъ не сводитъ.
-- Гдѣ же братъ?-- сказала она:-- мы всѣ нечаянно сошлись вмѣстѣ, сидимъ какъ добрые семьяне у добраго дѣдушки -- а брату бы и не продаваться съ нами?
-- Коли вы съ нимъ не условились, -- сказалъ Гаврило Степановичъ:-- такъ чай не найдете его. У него свои радости. Иванъ Андреевичъ крякнулъ и тряхнулъ головой; Авдотья Ивановна вздохнула, сложила руки и опять взглянула на Машу, которая одна только за всѣхъ держалась хорошо и не смущалась.
-- Отчего же такъ, батюшка?-- сказала она:-- о, вы не знаете, какъ онъ васъ любитъ, какъ бы онъ хотѣлъ заслужить вашу любовь и милость, если бъ вы только... и она приподняла своего малютку, поцѣловала его и поставила на дѣдушкины колѣни, повертывая ребенка въ бокъ и въ другой:-- еслибъ вы только...
-- Что?-- спросилъ Гаврило Степановичъ:-- покачать его, небось, на колѣняхъ, какъ вотъ этого хвата, какъ вотъ этого купчину -- и захохоталъ, посадивъ ребенка верхомъ на одно колѣно, потомъ сталъ его быстро качать, приговаривая въ мѣру; -- замѣшался нашъ Михайло, что пестъ въ ложкахъ. Ни то, ни се кипѣло, да и то вишь пригорѣло... на посулѣ, что на стулѣ, посидишь, да и встанешь... утки въ дудки, тараканы въ барабаны... умъ хорошъ, два лучше, а три хуже... быть было ненастью, да дождь помѣшалъ! Вотъ тебѣ и конецъ, -- сказалъ онъ, поцѣловавъ внучка, спустивъ его на полъ и вставъ со стула: -- ты, Авдотья Ивановна, -- продолжалъ онъ, замѣтивъ, что она хотѣла что-то сказать:-- коли, можетъ статься, и твердо рѣчь свою протвердила,-- чайку бы намъ дала, душепарочку, такъ бы и Иванъ Андреевичъ открякнулся, а вѣдь онъ у насъ гость рѣдкій и дорогой. Ну, Маша, а что твои -- какъ бишь ихъ -- камелы, камела.
-- Камеліи? О, принялись всѣ,-- отвѣчала Маша, съ невозмущаемымъ спокойствіемъ, и была весь вечеръ мила и весела, такъ что даже Иванъ Андреевичъ любовался женой; но она уже и не заикнулась болѣе о братѣ, несмотря ни на какіе подмиги матери, понявъ, что это надо оставить до другаго случая.
Бѣдный Михайло былъ дома въ это время, какъ Маша очень хорошо знала; иначе, она конечно бы и не предлагала позвать его -- но и онъ положилъ безъ зову не ходить, и потому просидѣлъ въ покояхъ своихъ одинъ, все время пока сестра съ зятемъ были у отца. Тоска и нетерпѣніе его достигли высшей степени. Послѣ безсонной, мучительной ночи, онъ съ утра сталъ готовиться въ путь, надѣясь черезъ два, три дня выѣхать. Куда -- это было ему все равно, на просторъ; Москва ему была тѣсна; она, вопреки пословицы, передъ нимъ клиномъ сошлась.
На Прѣснѣ, день этотъ также, повидимому, сулилъ мало добраго. Маша, озабоченная неудачею попытки своей и участью брата, проговорила объ этомъ съ мужемъ своимъ до поздней ночи и проснулась съ тяжелой головой. Шрейеръ, отъ котораго она требовала совѣта, оставался при основательномъ мнѣніи своемъ, что тутъ со стороны пособить очень трудно. Надѣясь вечеромъ увидаться съ братомъ, Маша считала въ нетерпѣніи часы и была въ большомъ по немъ безпокойствѣ. Около обѣда, неожиданно вошелъ старый слуга Гребневыхъ; она бросилась ему на встрѣчу, полагая получить отъ брата записку, но озабоченное лицо старика заставило ее остановиться, а вѣсти его были неутѣшительны: видя, что между молодымъ и старымъ бариномъ дѣлается что-то недоброе, старикъ пришелъ облегчить свою грусть и разсказать, между прочимъ, Марьѣ Гавриловнѣ, что Михайло Гавриловичъ не спалъ ночь, а съ утра сталъ укладываться куда-то въ дорогу. Увидѣвъ, что братъ не шутитъ, Маша рѣшилась немедленно открыть все отцу, надѣясь его этимъ тронуть и образумить. Поговоривъ съ мужемъ, который не зналъ совѣтовать ли ей что, или отсовѣтовать, она тотчасъ же отправилась къ отцу. На этотъ разъ, она все взяла на себя.
Вошедши напередъ къ матери, она застала ее въ слезахъ и съ большимъ вниманіемъ выслушала подробный разсказъ ея о томъ, что и какъ случилось; но чтобъ не наскучить читателю жалобами и повтореніями старухи, мы разскажемъ все это посвоему. Узнавъ черезъ людей о сборахъ сына, Авдотья Ивановна испугалась этого такъ, что позабыла всѣ свои обычныя предосторожности, а пошла напрямикъ къ Гаврилѣ Степановичу и разсказала со вздохами и плачемъ, что у нихъ въ домѣ дѣлается, умоляя его сжалиться и смиловаться надъ единороднымъ и единоутробнымъ ихъ дѣтищемъ. Она полагала озадачить старика неожиданною и ужасною въ глазахъ ея вѣстью, что-де сынъ вынужденъ бѣжать отъ отца, но вышло совсѣмъ иначе: Гаврило Степановичъ сказалъ только: "А что жь, Авдотья Ивановна: вѣдь онъ у насъ уже не отрокъ; съ Богомъ, какъ самъ знаетъ". У Авдотьи Ивановны опустились руки, и она чуть не обомлѣла. "Матушка", продолжалъ Гаврило Степановичъ, "успокойся; сынъ твой, признаюсь тебѣ по правдѣ, совсѣмъ не глупо это придумалъ; отчего же ему не проѣздиться? Съ Богомъ, и мое ему благословеніе на путь дорожку. Рыба ищетъ гдѣ глубже, человѣкъ -- гдѣ лучше; пусть поглядитъ на свѣтъ и себя покажетъ".
Часъ спустя, Гаврило Степановичъ -- небывалая вещь -- вдругъ самъ отправился къ сыну, который укладывался, еще и самъ не зная, какъ, куда и когда онъ уѣдетъ, и потому былъ до крайности пораженъ явленіемъ отца.