Миша, который было препорядочно разнемогся, отъ того и сего, а, вѣроятно, также отъ тоски и огорченій, получилъ по первой почтѣ, послѣ описаннаго нами явленія, письмо, которое вдругъ поставило его на ноги и было сердцу его милѣе всего на свѣтѣ. Во всю жизнь его онъ еще такой радости не испытывалъ; вотъ оно:
"Любезный сынъ мой, Миша! На человѣческую дурость есть Божья премудрость. Ты, братъ, ничего не могъ умнѣе придумать, какъ уѣхать отсюда на время, чтобъ дать намъ просторъ одуматься, да соскучиться по тебѣ, да распутать и очистить паутину, которая подъ старость завелась было въ головѣ твоего отца. Больше никого и не вини: сестра тебѣ все раскажетъ; она все знаетъ, отъ нея, какъ самъ ты знаешь, нашему брату некуда дѣваться. Спасибо, что ты мнѣ, отцу, поручилъ Голомяниновыхъ; люблю молодца за обычай. Я навѣщалъ ихъ, ознакомился съ ихъ дѣлами и объявилъ уже въ городѣ, что беру дѣла ихъ на себя: авось дадутъ намъ съ тобой вѣру -- ась? Вѣдь наше авось не съ дуба сорвалось. При этомъ случаѣ народъ зашевелился, а бабы наши поправили чепцы на лѣвое ухо: смекаемъ-де выйдетъ парочка, баранъ да ярочка. Какъ знаешь; коли правду люди врутъ, такъ быть не по твоему; а нѣтъ, такъ нѣтъ. Образъ вымѣнять не долго, хоть бы и въ золотой ризѣ. Матушка твоя ходитъ около меня на цыпочкахъ, бить не бьетъ, да и прочь не идетъ -- стало быть вѣсти дошли и до нея, и она за тебя. Коли что такъ ужь ты, ради Бога, ея не милуй, а дай ей самой съѣздить за крестною и покончить все чиннымъ, исконнымъ обычаемъ. Хоть въ чужой монастырь съ своимъ уставомъ не ходятъ, но нѣмцу моему она простила, что онъ не въ порядкѣ дѣло повелъ, потому что онъ нѣмецъ; а ты, чай, не вовсе опитерился еще, и матери обидѣть не захочешь. О Голомяниновыхъ знаю все. А что ты не говорилъ мнѣ объ нихъ, какъ слѣдуетъ, такъ за это не пеняю, потому что я бы тебѣ тогда ни въ чемъ не повѣрилъ.
"Читалъ я, Миша, записки твои: ихъ добылъ наша пожарная трещетка, и радовался, и дивовался имъ почти со столько же, какъ и я; только что онъ трещитъ, а я молчу. Хорошо; напрасно ты не показалъ мнѣ раньше. Стало-быть ты думалъ о своемъ дѣлѣ, и думалъ не мало. Хорошо. Такъ на Филипа Егоровича впередъ не пеняй: онъ за тебя. Сердце у него доброе и толкъ въ немъ есть, хоть и не втолканъ весь.
"Тѣмъ часомъ я придумалъ вотъ что: давно уже я разбиралъ на умахъ, какъ бы устроить сына и передать ему торговлю свою, оставаясь на старости лѣтъ хоть сторожемъ съ дубиной -- да я все думалъ, что сынъ у меня не годится на это, такъ горевалъ, да молчалъ. Теперь, когда Господь велѣлъ намъ прозрѣть и вразумилъ насъ, помѣхи нѣтъ. Ты пріѣдешь на готовое, я все устрою. На покой мнѣ рано, но теперь мы сойдемся, я тебѣ отдамъ и книги въ руки, благословлю, дамъ полную свободу: моя часть будетъ и твоя будетъ, отдѣльная, и истинникъ свой; раздѣлимся по поламъ, а помру, все возьмешь. Ты работай своимъ умомъ и на себя, а я ужь стану заработывать на Машину лапшу, на внучатъ. Жить будешь на маломъ подъѣздѣ, который передѣлывается въ большой, а двери будутъ самыя новомодныя, съ цвѣтными стеклами. Матушка твоя молчитъ, но ужь носится съ образцами тарелокъ. Сестра твоя безъ ума отъ радости, а нѣмецъ мой подбираетъ фалды и лазитъ по лѣсамъ между кирпичами. Сулейкина я сгонялъ раза два со двора -- суется не въ свое дѣло, не смыслитъ ни аза въ глаза, а туда же: я засталъ его съ саженью въ рукахъ. Словомъ, у насъ все хорошо и въ полномъ ходу.
"Вотъ и все; но пріѣзжать не торопись: ты еще провѣтрись маленько, а намъ дай покончить свое. Пусть время краску съ лица сгонитъ -- обоимъ не стыдно будетъ, Прощай, братъ, Миша; мое тебѣ отцовское благословеніе и отъ матери тоже".