-- Эй, прикуси языкъ!
-- Да, тысячу; да пять-сотъ на мелкую Сашку -- а передавалъ тотъ, какъ его -- съ Собачьей Площадки -- и рвали ассигнаціи пополамъ: одну половину отдали въ задатокъ, а другую, для вѣрности, оставили у себя: дескать сдѣлаете -- отдадимъ, а обманете -- пусть же не достается ни вамъ, ни намъ. Ну, и сдѣлали; а вчера повечеру отвезли другую половину; могарычей просилъ, не дали; а донскимъ запили.
-- Экъ онъ счетъ-то знаетъ въ чужихъ карманахъ! хоть бы тебѣ за это по денежкѣ съ рубля положили, коли вѣрно сочтешь... ну!
-- А коляску съ лошадьми объявили въ вѣдомостяхъ въ продажѣ; а кто пришелъ спросить, такъ говорятъ: нѣтъ ея, ужь продана-де такому-то.
-- Ну, а тотъ же что, сердечный, въ Кречетникахъ?
-- Что жь? и радъ бы всплакаться, да не кому. Это-съ, Гаврило Степанычъ, не приведи Богъ; это просто, ложись живьемъ подъ холстину, да и скажись мертвымъ; это извергу подобное; это ни жить, ни умереть... (Голова его тряслась, онъ произносилъ слова съ сильнымъ удареніемъ, подтягивалъ жесткія губы, а руки, несмотря на горячность своего разсказа, почти все время держалъ по швамъ, изрѣдка только дозволяя себѣ махнуть рукой въ сторону, и спѣшилъ тотчасъ же опустить ее на свое мѣсто, какъ человѣкъ, привыкшій стоять на-вытяжку).
-- Ну, братъ,-- сказалъ хозяинъ:-- опять у тебя легкихъ не хватаетъ -- опять заговорилъ печонкой! Брось; куда и шестомъ не достанешь, туда носомъ не тянись: щелчка дадутъ.
-- Нельзя-съ; помилуйте, Гаврило Степанычъ, это... это хоть святыхъ вонъ понеси отъ такого позору; этого стерпѣть нельзя; это, сами изволите видѣть...
-- Ну, нельзя, нельзя... полно молоть: утро вечера мудренѣе; переспи, такъ угомонишься, и выйдетъ, что можно. Мало ли чего нельзя, да можно!
-- Нѣтъ-съ, я вотъ и Михаилѣ Гаврилычу докладывалъ..