Не говорите, чтобъ не было на свѣтѣ честныхъ людей, чтобъ не кѣмъ было замѣстить низшихъ должностей -- люди есть, но конечно все равно, что ихъ нѣтъ: они не годятся никуда; это тѣ самые люди, изъ которыхъ каждый порознь называется безпокойнымъ челов ѣ комъ; имъ остается одно только утѣшеніе -- сойти съ ума. Они переводятся и уничтожаются сами собой, переѣдая, если не другъ друга, то покрайней мѣрѣ каждый самъ себя. Они бѣснуются временно, а тамъ сходятъ съ ума вовсе, или умираютъ въ богадѣльняхъ. Они остаются въ своемъ разумѣ и добромъ здравіи развѣ тогда только, когда опытная премудрость житейская переломитъ и переверстаетъ ихъ на свой ладъ, увлечетъ въ общемъ потокѣ своемъ и даже одаритъ благопріобрѣтеннымъ имуществомъ. Если же этого не случится, то люди эти неминуемо умственно надрываются, начинаютъ путаться въ своихъ понятіяхъ, бродятъ по цѣлому свѣту какими-то мнимо-грозными приставами Провидѣнія и бываютъ то смѣшны и жалки, то невыносимо тягостны и повсюду излишни, точно какъ бы они родились на свѣтъ по недогляду, и имъ тутъ не было ни мѣста, ни пристанища. Они жалки, какъ виновные или невинные страдальцы и жертвы, и сверхъ того заставятъ всякаго призадуматься надъ этимъ ужасающимъ примѣромъ нашей житейской превратности.
И вы, читатель мой, знавали такого человѣка: вы сперва тѣшились имъ, потомъ бѣгали отъ его докучливости, затѣмъ говорили: "воля ваша, а у этого человѣка на вышкѣ обстоитъ неблагополучно; я не знаю, какъ отъ этого человѣка отвязаться!.." И онъ развязалъ васъ -- изнемогши подъ бременемъ непосильнымъ; либо, продолжая въ неистовомъ, горячечномъ бреду заклинанія свои, онъ созрѣлъ для дома умалишенныхъ, либо схватился за ножъ убійцы или самоубійцы, либо, наконецъ, пропалъ безъ вѣсти, такъ что объ немъ нѣтъ ни слуху, ни духу... Онъ просился въ дворники, но его, разумѣется, не приняли; куда онъ затѣмъ дѣвался -- не знаю.
Сулейкинъ стоялъ на раздорожицѣ между этою тройною судьбою, и неизвѣстно еще, по какому пути судьба потянетъ его за вихоръ. Горе, съ которымъ онъ вѣкъ свои проняньчился, и строптивость, съ которою старался побороть всякую сопротивную встрѣчу, хотя и не сломили его еще вовсе, но крѣпко уходили и подшибли ему лётки. Нищета и голодъ были ему свои; умишко его держался кой-какъ въ мозгу, но Филиппъ Егоровичъ, человѣкъ вовсе непьющій, раза два на вѣку своемъ бывалъ въ бѣлой горячкѣ. Онъ уже извѣдалъ порывы отчаянія и самаго жестокаго изступленія, и въ эти минуты ножъ и огонь бывали любимыми его игрушками.
Удалившись окончательно -- или удаленъ будучи -- съ лѣстницы гражданскаго чиноначалія, Сулейкинъ выдержалъ одинъ изъ этихъ порывовъ, а затѣмъ притихъ немного, не знаю на долго ли, будто выбившись изъ силъ на неровномъ единоборствѣ, потому что онъ ходилъ одинъ на стѣну, по выраженію кулачныхъ бойцовъ, а это никому не подъ силу. Онъ сталъ промышлять хожденіемъ по дѣламъ и приложеніемъ руки своей, въ качествѣ свидѣтеля, на совершаемыхъ въ разныхъ присутственныхъ мѣстахъ актахъ, при частныхъ сдѣлкахъ. Для этого онъ въ извѣстные часы являлся ежедневно въ этихъ мѣстахъ, и если тутъ были сдѣлки, то его приглашали къ заручной. Но рыцарь нашъ и тутъ не могъ обойтись безъ чудачества: цѣлковый или полтора -- это была извѣстная плата за засвидѣтельствованіе подписи, и просители, не приведшіе съ собою кого нибудь изъ знакомыхъ, всегда клали сумму эту на бумагу, когда просили постороннихъ людей о такой услугѣ; Сулейкинъ расписывался, принималъ цѣлковый и поспѣшно представлялъ просителю четвертакъ сдачи: Филиппъ Егоровичъ считалъ дѣломъ совѣсти никогда за ничтожную услугу свою болѣе трехрублеваго не брать.
Итакъ, Сулейкинъ былъ ходокъ и проводилъ свободное время у немногихъ старыхъ пріятелей и покровителей своихъ, которые при всемъ юродствѣ его не могли отказать ему въ какомъ-то уваженіи или состраданіи и въ хлѣбосольномъ пріемѣ. Между этими покровителями, Гребневъ стоялъ въ головѣ. Зато Сулейкинъ, пролазивъ все утро по крыльцамъ, лѣсенкамъ и задворьямъ, являлся всегда къ нему къ первому съ вѣстями и новостями, которыя на него, Сулейкина, по замѣчанію Гребнева, наносило вѣтромъ. Эта непостижимая для нашего брата способность знать и видѣть какимъ-то чутьемъ всю подноготную по всѣмъ воровскимъ, мошенническимъ, сыскнымъ, продажнымъ и плутовскимъ дѣламъ, была врожденна Сулейкину, какъ потребность насущной пищи. Если бы мы не знали всей жизни и быта этого страннаго человѣка, котораго Гребневъ хотѣлъ поставить сторожемъ у открытаго сундука, когда бы вздумалъ размѣнять свои семь милліоновъ на лобанчики и ссыпать ихъ въ одну груду,-- еслибъ не знать этого юродиваго какъ себя, то должно бы полагать, что онъ самъ главный атаманъ всѣхъ шаекъ или по крайней мѣрѣ въ половинѣ со всѣми присосками разбойнаго, сыскнаго и продажнаго приказовъ. Но онъ былъ чистъ, какъ младенецъ. Онъ былъ жертвой обстоятельствъ, и спасительнымъ пристанищемъ его, вѣроятно, будетъ со временемъ мѣстечко въ домѣ умалишенныхъ.
О, нехорошо тамъ, гдѣ бродятъ юродивые этого разбора, гдѣ осторожные обходятъ безпокойнаго, помѣшаннаго на чести, безкорыстіи, долгѣ и обязанности!.. Несчастные межеумки, гонимые судьбой и людьми, нетерпимые въ обществѣ, невыносимые для начальниковъ и подчиненныхъ, скажите, гдѣ ваше мѣсто въ этомъ мірѣ? Гдѣ кругъ вашего дѣйствія зачарованный, пропавшій и скрывшійся, какъ подъ шапкой невидимкой? Или въ самомъ дѣлѣ народились вы безъ мѣста и безъ судьбы, безъ союзнаго звена, которое бы васъ связало съ необозримою цѣпью прочихъ созданій? Откуда же берется неумолчный потокъ вашихъ бичующихъ рѣчей? зачѣмъ глаза ваши блещутъ такимъ огнемъ и губы дрожатъ? Больной ли мозгъ и нервы ихъ перекосили, или они хотѣли бы высказать намъ великую правду? Откуда берутся, наконецъ, эти незваные поборники правды, эти продавцы и выдавцы изнанки, эти мученики чести? Зачѣмъ они всегда выходятъ изъ среднихъ, или даже низшихъ слоевъ общества и -- и куда прикажете съ ними дѣваться?..
III.
РАЗСТРОЙСТВО.
Гребневъ сынъ, жившій въ пристройкѣ отцовскаго дома, полуодѣтый ходилъ съ безпокойствомъ по комнатѣ, нерѣшительно брался за платье и опять покидалъ его, будто говоря самъ себѣ въ отчаяніи: "Къ чему все это? все вздоръ, все напрасно! Удавиться или бѣжать съ отцовскаго двора на вольный свѣтъ -- вотъ что мнѣ осталось, болѣе ничего! И за что, Боже мой, за что? чѣмъ я это заслужилъ?" -- и закрылъ лицо обѣими руками.
Дверь тихо отворилась, и вошла женщина въ простомъ платьѣ и большомъ, измаранномъ бумажномъ платкѣ.