— А куда после сезона подадитесь?
— Назад, во Владивосток. А на будущий год приедем сюда уже не на практику, а на работу.
Ветер, пожалуй, усиливался. Он рвал слова у самых губ, обдавал лицо водой. Огни на соседних кунгасах то взлетали, то падали и исчезали.
Кунгас подвели к неводу. Началось долгое дело — переборка. При свете фонарей восемь человек медленно перебирали невод. Полосы света на волнах казались полосами раскаленного железа, гигантскими шевелящимися кусками ртути. Переборщики добрались до рыбы. И вот она посыпалась в кунгас, точно обливаясь огнем, бросаясь друг на друга и на людей.
Рыбаки устроились прямо на рыбе, а она не успокаивалась, шевелилась, ползала и била хвостом.
Ночные волны были невообразимо тяжелые и широкие. Океан, небо, ветер — всё смешалось в одно темное, властное, где человек на лодчонке не значил ровно ничего. Тяжелый хвост ударил Зейд по руке так, что она стиснула зубы.
Несколько раз съездив на невода, студенты стали на разделку. Женщины, одетые в спецовки, перестали походить на женщин. Только вблизи по глазам и мягкому овалу лица можно было не ошибиться.
На рыбалке не было оборудованных холодильников, рыба же в завалах после рунного хода быстро портится. Думая о том, каким путем сберечь добычу, Шумилов выработал следующий порядок: по прибытии на берег большая часть рыбы замораживалась в кустарных холодильниках смесью льда с солью, потом в соседнем помещении погружалась в охлажденный рассол и, постепенно просаливаясь, оттаивала. Таким образом сохранялся сок, который, вытекая, увлекает за собой большой запас питательных и вкусовых веществ. Остальная рыба шла в пластовку тотчас же.
Зейд работала под руководством Савельева. Понятие утра, вечера, как определяющее распорядок жизни, перестало существовать.
Около разделочных навесов росли фиолетово-серебряные горы. Астраханцы, потомственные рыбаки, задавали тон. Рыба, пройдя через их руки, секунду назад живая, прыгающая, лежала уже без головы, распоротая во всю длину, с подсеченным хребтом.