Зейд поднимает голову и смотрит на скалы. Как она ни привыкла к ним, жутко от тесноты!
Сколько раз она скользила, обрывалась, падала! Сколько раз она должна была неминуемо скатиться в реку, но где-то удерживалась, поднималась и продолжала путь. Она видела зайцев, лис; летели над ущельем утки, все это могло быть пищей, но она не умела ни поймать, ни убить.
Лето. Но в ущелье она нашла снег: лежал под скалами — ноздреватый, пыльный, крепкий.
Она обессилела. Однако чем больше физически она слабела, тем более обострялась память.
Все вспоминался Владивосток и какие-то все незначительные эпизоды. Мать торгуется с зеленщиком.
Китаец-зеленщик в своих двух корзинах принес целый огород. Мать держит в руке пучок моркови, солнце освещает пушистую ботву, красный влажный корень. Руки у матери морщинистые, а светлокарие глаза печальны...
Слышно, как у колодца каплет вода. Сквозь мелкую листву кленов просвечивает бухта...
Зейд идет по Ботанической улице мимо недостроенного костела. Под ней Золотой Рог. Облака покрывают небо, ее любимые кучевые облака: белые, пепельные, синеватые; они точно книга, которую нужно прочесть человеку и которую каждый читает по-своему. И от неба, полного облаками, от Золотого Рога, от Эгершельда, длинной тонкой стрелой отделившего Золотой Рог от Амурского залива, от синих гор на западе, от городских улиц, разноцветных зданий, от ветра, который несется с перевалов Рабочей Слободки, делается хорошо, спокойно...
Скоро вечер. Занятия окончены. Уроки сделаны.
Хорошо вечером идти по Ленинской. Смотреть на незнакомых и радоваться знакомым. Останавливаться и разговаривать. В купальне «Динамо» в это время всегда много народу; шумно, весело...