В переулках Хай Шэнь-вея, узких, темных и зловонных, расположились не только китайские лавочки, столовые, трактиры, зубные и тибетские врачи, но и притоны любви, банковки и опиекурилки.
Переулки ведут в темные глухие дворы, в тупики, в которых, однако, знающий находит незаметные лесенки и таинственно открывающиеся двери.
Здесь на потертых ковриках около низеньких столиков сидят толстые безбородые гадальщики на костях, деревянных палочках и медных чохах — мелких монетах с квадратными отверстиями посредине. Владельцы нанизывают их на шнурки, как бусы.
Сейчас по этим глухим переулкам с фонарями в руках снуют граждане Китайской республики. Но они идут мимо опиекурилок, банковок и тайных домов любви. Они идут на главные улицы, к знакомым, к Уи-те-ле-бу рассуждать и совещаться о небывалом событии на чужбине: о забастовке.
Эти граждане хорошо торговали и плохо понимали причины недовольства.
Толпа вокруг клуба росла. Из окна второго этажа, оттуда, где была библиотека и комната для игры в пинг-понг, раздался голос громкоговорителя.
СУМАСШЕДШИЕ ЦИФРЫ
Филиппов выбрал удобную позицию и приготовил юпитеры.
К восьми часам зал Хлебной биржи наполнился русскими и японцами — представителями местной японской колонии и приехавшими промышленниками.
Господин Яманаси вынул плоские золотые часы, заметил время, оправил мимоходом дымчато-брусничный галстук и откашлялся.