Но Ильза или не понимала по-русски, или всецѣло была поглощена успокоеніемъ своего ребенка, не выходила изъ своей комнаты, откуда не переставая несся дѣтскій крикъ и плачъ.
-- Бѣги, ребята, кто-нибудь къ Гильзѣ и вытяни ее косолапую внизъ, а то неровно вдаритъ ее тамъ шрапнелью,-- кричалъ и волновался взводный Пастушковъ.
-- Да вотъ, господинъ взводный, пусть Мухамедьяновъ за ней и бѣжитъ... Въ лодкѣ все съ ней катался вчерась... Въ женки, сказываютъ, ее зоветъ, только говоритъ пусть въ татарскую вѣру перекрестится...-- зубоскалилъ мой вѣстовой, тулякъ Климовъ.
Но вотъ снова раздался выстрѣлъ, шипѣніе и свистъ летящаго снаряда сталъ приближаться болѣе отчетливо... Еще мгновеніе и надъ головами стоявшихъ подъ стѣнкой мельницы и шутившихъ солдатъ раздался оглушительный взрывъ, отъ котораго сверху на головы посыпались куски кирпичей, осколки черепицы, а глаза стало засыпать известью, обжигая клубами жгучаго, ѣдкаго, чернаго дыма. На секунду все смолкло... Большинство инстинктивно пригнулось и присѣло, прикрывъ сверху руками голову, какъ-бы ожидая неминуемаго паденія на себя чуть-ли не цѣлой стѣны...
Первый звукъ -- это былъ неистовый крикъ Ильзы, раздавшійся сверху, изъ-подъ крыши, откуда вмѣстѣ съ густыми клубами чернаго дыма вылетали огромные языки желтаго пламени. Ясно было, что снарядъ, пробивши крышу, разорвался, если не въ самой комнатѣ Ильзы, то, во всякомъ случаѣ, гдѣ-нибудь очень близко. Мы бросились наверхъ, куда уже было трудно пробраться, такъ какъ на чердакѣ начался пожаръ, и отъ горѣвшей всякой трухи и хлама шелъ страшно ѣдкій, густой дымъ. По раздирающему душу крику Ильзы было понятно, что она еще жива, но, вѣроятно, ранена. и если ей сейчасъ не помочь, то черезъ нѣсколько секундъ она или задохнется, или живьемъ сгоритъ вмѣстѣ съ ребенкомъ, крика котораго мы уже не слышали. Нѣсколько молодцовъ смѣло все-таки бросились впередъ... и черезъ нѣсколько секундъ сильный Мухамедьяновъ тащилъ на рукахъ безумно кричавшую Ильзу, въ рукахъ которой былъ судорожно зажатъ совершенно обезглавленный трупъ ея несчастнаго ребенка. Это была столь потрясающая сцена, что намъ, привыкшимъ за двѣнадцать мѣсяцевъ войны къ крови и страданіямъ близкихъ, и то стало какъ-то страшно, жутко... Я чувствовалъ, какъ у меня холодѣютъ руки и ноги, а сердце стучало и билось съ какимъ-то особеннымъ большимъ размахомъ, какъ будто бы оно само съежилось, сдѣлалось меньше, но плотнѣе и тяжелѣе вѣсомъ, а пространство вокругъ него безконечно увеличилось... Дальнѣйшая стрѣльба, разрывы близкіе и далекіе для насъ теперь какъ бы не существовали, и мы всецѣло были поглощены усиліемъ освободить бившій кровью трупъ ребенка изъ рукъ обезумѣвшей матери. Наконецъ, намъ удалось отнять этотъ ужасный трупъ и хоть немного осмотрѣть самое Ильзу, которая, по какому-то невѣроятному чуду, осталась почти невредимой. Мы снесли ее въ подвалъ, гдѣ она скоро впала въ глубокій обморокъ. Эскадронному фельдшеру пришлось повозиться около двухъ часовъ, прежде чѣмъ Ильза пришла въ себя и стала что-то безсвязно бормотать по-латышски. Отъ каждаго, даже отдаленнаго выстрѣла она нервно вздрагивала и начинала что-то возбужденно кричать. Не было сомнѣнія, что несчастная женщина лишилась разсудка, такъ какъ ни разу не вспомнила о ребенкѣ...
Слѣдующіе два дня нѣмцы артиллерійскимъ огнемъ нашъ флангъ не безпокоили, а перенесли его значительно правѣе насъ. Ильза за эти два дня какъ-то притихла, погрузилась въ какое-то глубокое раздумье и только изрѣдка сама съ собой разговаривала. Я уже собирался отправить ее въ ближайшій городъ въ больницу, приказавъ найти подводу. Но вотъ на третій день нѣмцы съ утра затѣяли ружейную перестрѣлку, видимо, съ цѣлью узнать, насколько густо заняты наши окопы. Я приказалъ собрать побольше стрѣлковъ въ крайнемъ лѣвомъ окопѣ, дать оттуда нѣсколько хорошихъ залповъ, а затѣмъ быстро его очистить, перейдя по ходамъ сообщеній въ другой, ближе къ правому флангу. Мое предположеніе оправдалось. Едва люди успѣли очистить лѣвый окопъ, какъ нѣмцы открыли почти ураганный огонь тротиловыми гранатами по этому мѣсту, сразу довольно удачно пристрѣлявшись. Изъ-за двухъ большихъ дубовъ я наблюдалъ за ихъ стрѣльбой и зорко, не безъ волненія, слѣдилъ, чтобы не упустить того момента, кота они вздумаютъ подъ прикрытіемъ огня своей артиллеріи перейти въ наступленіе, отбивать которое, не имѣя пушекъ, мнѣ было довольно трудно. Вдругъ среди минутнаго затишья раздался рѣзкій женскій крикъ и визгъ. Оглянувшись, мы увидѣли бѣжавшую по направленію къ окопамъ Ильзу, которая махая и грозя кулаками, неистово кричала:
-- О додетъ манъ флинты, есъ паты ейшу туоснуоладетусъ ваціешъ шусъ нокаутъ. (О, дайте мнѣ ружье, я сама пойду проклятыхъ нѣмцевъ бить!) -- охрипшимъ голосомъ кричала Ильза, путаясь въ обоихъ ногахъ, обутыхъ къ тому же въ неимовѣрно большіе, стоптанные башмаки.
-- Гильза, Гильза!-- кричали вслѣдъ солдаты.-- Куда ты, дурная, прешь... убьютъ тебя, дуру косолапую...
Но Ильза никого и ничего не слышала и только еще быстрѣе заковыляла своими уродливыми ногами и бѣжала къ окопамъ, откуда выглядывало нѣсколько солдатскихъ головъ, обратившихъ вниманіе, что кричавшая Ильза бѣжитъ уже по открытому мѣсту, по которому днемъ ни одинъ солдатъ не рискнетъ пройти, такъ какъ нѣмцы моментально открывали сильный ружейный огонь. Добѣжавъ благополучно до окопа, Ильза захотѣла перебраться черезъ валъ, но здѣсь оступилась, и солдатамъ удалось поймать ее за юбку и втащить подъ закрытіе. Она сразу замолчала, видимо, задохнулась отъ волненія и бѣга, закрыла руками лицо и долго неподвижно сидѣла въ этой позѣ.
Нѣмцы, несомнѣнно, замѣтили нѣкоторое движеніе въ нашихъ окопахъ, а потому вскорѣ перенесли огонь своей артиллеріи именно по тому окопу, куда затащили Ильзу. Не успѣли солдаты опомниться послѣ взрыва близко ударившей гранаты, какъ Ильза вскочила, бѣшено затряслась и въ одно мгновеніе вылѣзла изъ окопа на валъ. Кто-то сталъ ее удерживать за юбку или за ногу, но она забилась и еще неистовѣе стала кричать: