Министръ иностранныхъ дѣлъ не могъ, съ другой стороны, допустить такой "клеветы", которая такъ явно обличала "непредусмотрительность", или, проще говоря, ребяческую наивность и самомнѣніе россійской дипломатіи. И онъ пустился въ "опроверженія". Увы, этотъ походъ въ область гласности былъ для бѣднаго дипломата крайне неудаченъ. Не только совершенно несомнѣнно установлено, что министерство иностранныхъ дѣлъ послѣ разрыва переговоровъ додумалось только до того, что теперь, дескать, нужно "выжидать развитія событій", о чемъ "Прав. Вѣстникъ" и поставилъ публику въ извѣстность одновременно съ телеграммой о минной атакѣ японцевъ, выбившей изъ строя три русскихъ судна,-- но болѣе того: "Новое Время", при сей оказіи, разоблачило весьма пикантный эпизодъ. По поводу статьи "Нов. Времени" о неминуемости войны послѣ разрыва переговоровъ, "графъ Ламздорфъ просилъ Плеве внушить редакторамъ газетъ" и пр. и пр. И Плеве, конечно, "внушилъ". А затѣмъ публику пытались одурманить вышеупомянутымъ, столь своевременнымъ, сообщеніемъ въ "Прав. Вѣстникѣ". Неизвѣстно, впрочемъ, хотѣли-ли эти жалкіе люди просто отстрочить хоть на день объявленіе о своемъ преступленіи, или они, въ безумномъ самоослѣпленіи, дѣйствительно, думали, что "войны не будетъ", потому что они "хотятъ мира".
Судя по тому, что адмиралъ Алексѣевъ за "свойственныя" ему "энергію и распорядительность" и за "боевыя заслуги" получилъ тоіько что въ знакъ "искренней благодарности" орденъ Георгія третьей степени, побѣда въ полемикѣ остается пока за нимъ.
* * *
Всѣмъ "весна" принесла хоть какую-нибудь отраду, даже адмиралу Алексѣеву. Только Грингмутъ съ братьей остался обдѣленнымъ. Да и каково, въ самомъ дѣлѣ, положеніе этихъ "разбойниковъ пера и мошенниковъ печати", когда изъ всѣхъ поръ сдавленнаго "режимомъ" русскаго народа несется одинъ дружный крикъ -- "свободы"! Каково положеніе этихъ гадовъ, такъ приспособившихся къ кромѣшной тьмѣ покойныхъ "старыхъ порядковъ", теперь, когда грядущая заря свободы бросаетъ первые отблески свои? Г. Грингмутъ и К°. не пишутъ теперь: они, воистину, "брызжутъ слюною бѣшенной собаки". И только меланхолическія воспоминанія о "славномъ царствованіи Александра III" скорбной нотой врываются въ неумолкающій лай цѣпныхъ псовъ Страстного бульвара.
Нѣтъ тѣхъ казней, которымъ бы мысленно не подвергъ г. Грингмутъ зловредныхъ "либераловъ". Даже къ японцамъ онъ согласенъ отнестись съ большей снисходительностью, чѣмъ къ "шайкѣ политическихъ воровъ". Но мало однихъ словесныхъ громовъ; "Моск. Вѣд." рѣшили мобилизовать "народныя" силы въ защиту "стяга самодержавія". "Почему молчитъ дворянство? Можетъ ли молчать дворянство?" завопилъ г. Грингмутъ. И "дворянство" начало "топорщиться". "Дворянинъ" Павловъ потребовалъ къ отвѣту г. Петрункевича, изумляясь, что у этого злодѣя либерализма "не дрогнетъ рука останавливать ходъ исторіи, утверждая, что наша колоніальная политика не имѣетъ ни малѣйшихъ шансовъ на успѣхъ". "Укажите, какіе "соки" тянутъ изъ народа?" вопилъ "дворянинъ" Павловъ, "укажите "путы", изъ которыхъ онъ рвется!" Въ другой статьѣ тотъ же неустрашимый дворянинъ "доказалъ", что не только народъ не связанъ "путами", но, можно сказать, задыхается подъ бременемъ правъ: и къ землѣ-то онъ прикрѣпленъ (по "дворянину" Павлову, "обезпеченъ землей"), и въ Сибирь можетъ убѣгать отъ голодухи и малоземелья, и даже самыя непосильныя подати существуютъ только для того, чтобы демонстрировать "право" крестьянина не быть проданнымъ лично съ аукціона. Вообще, много храбрости обнаружилъ пылкій "дворянинъ". Даже отступленіе Куропаткина у него превратилось въ "наступленіе", ибо, хотя русскія войска сдѣлали "двѣсти верстъ движенія назадъ", но "походъ за 10.000 верстъ въ чужой странѣ называется движеніемъ впередъ, а не отступленіемъ". Доказавъ такъ блистательно, что за 10.000 верстъ "движеніе назадъ" называется "движеніемъ впередъ", храбрый воитель, ужъ, разумѣется, шутя, доказываетъ, что русскій народъ благоденствуетъ и ничего такъ не желаетъ, какъ перегрызть горло всѣмъ господамъ Петрункевичамъ.
Отклики на письмо Павлова показали всю силу той рати, которая готова мобилизоваться подъ знаменемъ г. Грингмута. Увы, увы! Дватры "дворянина", нѣкая "русская", якобы томившаяся незнаніемъ, что у нея есть на свѣтѣ единомышленники и теперь, послѣ письма Павлова, облегченно вздохнувшая (та же русская, впрочемъ, съ такимъ же изумленіемъ привѣтствовала за нѣсколько нумеровъ до того нѣкоего "честно и по-русски думающаго студента"), да какая-то княгиня Вадбольская -- вотъ и все. Объявилось, правда, семеро "сочувствующихъ" крестьянъ, но, къ негодованію г. Грингмута, сейчасъ же обнаружилось, что это какой-то шутникъ мистифицировалъ редакцію. При такомъ изобиліи силъ, собственно только и оставалось бы послѣдовать совѣту премудрой княгини и ждать, что "святая Русь умолитъ помазанника Божія на колѣняхъ не давать воли ея внутреннимъ врагамъ".
Но "сила всегда молчитъ, топорщится безсиліе". И потому-то именно другой "дворянинъ" С. Нилусъ вздумалъ грозить "внутреннимъ врагамъ" русской "Вандеей", да какой еще! "Молчитъ вѣрная русская Вандея, потому что она не клочекъ великаго царства, а вся русская земля, и заговоритъ она только по призыву своего царя, но заговоритъ не какъ Вандея, а ужъ всею своею стомилліонною грудью".
И, очевидно, для того, чтобы скорѣе "призвали", въ томъ же столбцѣ г. Юзефовичъ напоминаетъ "наиболѣе поучительный и жестокій ударъ", который "нанесенъ былъ Божьимъ Промысломъ одному изъ покушеній ввести въ Россіи государственное самоуправленіе". Этотъ ударъ -- убійство Александра II "въ тотъ именно моментъ, когда имъ заложенъ былъ первый камень шаткаго политическаго зданія государственнаго самоуправленія, къ счастью для Россіи такъ и оставшагося, за его кончиной, непостроеннымъ". Яснѣе сказать, кажется, нельзя. Очевидно, при случаѣ пламенные монархисты "Моск. Вѣд." ничего не имѣютъ противъ сошествія Духа Святого въ динамитную бомбу или въ револьверный патронъ. Лишь бы во время "Божій Промыселъ" свое дѣло дѣлалъ. Надо признаться, серьезность и непреклонность такая, которой не мѣшало бы поучиться у "Моск. Вѣд." кое-кому изъ "борцовъ" либерализма. Тутъ, по крайней мѣрѣ, люди знаютъ, чего хотятъ и идутъ на проломъ къ тому, чего они хотятъ. Княгинѣ, по ея "дамскому положенію", разрѣшаютъ мечтать о "склоненныхъ колѣняхъ", но чтобы г. Юзефовичъ съ Грингмутомъ такой маниловщиной занялись... помилуйте, люди, хоть и дикіе, но взрослые!
Но все же пока -- "вѣрное дворянство" молчитъ. "Страшно, грозно это молчаніе",-- пугаетъ насъ "дворянинъ" Нилусъ, ожидающій "призыва". Но Грингмуту не терпится; онъ требуетъ, чтобы дворянство сейчасъ, же сказало "свое истинно русское слово". Боимся, что "слово" его придется Грингмуту не по вкусу, ибо голосъ "дикихъ помѣщиковъ" будетъ и въ дворянскихъ собраніяхъ заглушенъ голосомъ современнаго землевладѣнія, которое также мало можетъ примириться съ самодержавнымъ строемъ, какъ и современная промышленность. И тогда не пожалѣетъ ли редакторъ "Моск. Вѣд.", что подстрекнулъ къ вмѣшательству въ процессъ крушенія абсолютизма еще одну общественную силу, и не останется ли тогда ему, самъ-другъ съ Юзефовичемъ, призвавъ на помощь "Божій Промыселъ", начать готовить бомбы въ подвалахъ дома на Страстномъ бульварѣ?
Ф. Данъ.