-- Всѣмъ я, Грунюшка, доволенъ, оттого-то и мысли мои... Ну, думаю, какъ все это кончится? Ну, какъ ничего не станетъ у меня, ни тебя, ни дочки, ни всего?
-- Какъ не станетъ-и отчего? Бога ты гнѣвишь, Родя, и не добро думаешь.
-- Одначе... постой, отвѣть: а что... вдругъ,-- ну, какъ вы помрете, или кто васъ отберетъ?
-- Полно, пустяки ты говоришь. Я думала, о чемъ о другомъ онъ заботится... А ты о смерти... пустяки! Всѣ мы подъ Богомъ, всѣ подъ его волею, онъ насъ, и помилуетъ. Лучше ты бѣглыхъ вонъ тутъ не держи. Самъ толкуешь про становаго, про Сидора Акимыча, не человѣкъ, а звѣрь...
-- Полно Груня, будто бѣглые не люди? Жаль ихъ, да и работаютъ какъ... А обо мнѣ ты не думай, это пройдетъ...
Родивонъ однако же не унимался: похудѣлъ, пожелтѣлъ, даже старѣй будто сдѣлался на нѣсколько годовъ. И началось это съ той поры, какъ онъ съѣздилъ на ярмарку продавать выбранныхъ изъ табуна лошадей. На ярмаркѣ, между всякимъ народомъ у кабака, его узналъ какой-то рыжій и невзрачный съ виду, загулящій побродяжка. Родивонъ сильно смѣшался при видѣ этого человѣка и сперва на его привѣтъ не признался; но потокъ они пошли въ трактиръ и двое сутокъ такъ угощались. Загулящій человѣкъ, на радости отъ встрѣчи съ старымъ пріятелемъ, остался мертвецки пьяный подъ лавкою трактира, а Родивонъ уѣхалъ домой, но съ той поры его какъ въ воду опустили: совсѣмъ сталъ иной.
Эти заботы, спустя нѣкоторое время, какъ будто и прошли. Родивонъ съ виду казался спокойнѣе. Но къ зимѣ онъ получилъ откуда-то письмо и опять закручинился: началъ искать денегъ въ займы, добылъ сколько могъ, и выслалъ ихъ куда-то, а прежняго спокойствія не видѣлъ.-- "Откуда письма получаешь?* допытывала жена.-- "Отъ родныхъ, изъ нашихъ мѣстъ", отвѣчалъ Родивонъ, но писемъ женѣ не показывалъ.
Какъ-то, въ Спасовку, написала Анна Васильевна въ Грунѣ письмо, что сильно соскучилась по ней и что хорошо бы Груня дѣлала, если бы пока тепло собралась и навѣстила ее съ дочкой.
-- Что, ѣхать ли намъ въ крестной? спросила мужа Груня.
-- Нѣтъ, обожди.