"Милочка, Стрѣлочка! да ты врешь, обозналась! никого нѣту!" готовъ молить собачонку Родивонъ. И вдругъ его, какъ варомъ обдало. Онъ вздрогнулъ, судорожно по поясъ двинулся въ высокую душистую, болотную траву и замеръ. Прохладнымъ лужкомъ съ зарѣчнаго бугра явственно донеслось фырканье одной лошади, другой, и негромкое постукиванье бережно катившихся колесъ.-- "Крадутся! колокольчикъ подвязали!" пронеслось въ головѣ Родевона: "ни къ кому больше, какъ ко мнѣ...*
Кликнувъ собачонку, чтобы та не разлаялась, Родивонъ бросился въ комнаты, разбудилъ жену и наскоро разсказалъ ей въ чемъ дѣло. Та ахнула, заметалась.-- "Звать ли кого изъ людей?" -- "Не зови никого... Пропадать видно! самъ управлюсь..." Черезъ часъ, за бѣлою скатертью, уставленной всякою снѣдью и флягами, передъ пыхтѣвшимъ самоваромъ, при свѣчѣ, сидѣлъ низенькій, сѣденькій, лысый и сутуловатый, въ разстегнутомъ мундирѣ и при шпажёнкѣ, становой. Родивонъ, съ заложенными за спину руками, растерянно и покорно стоялъ передъ нимъ. Груня, чуть живая отъ страху, выглядывала на нихъ изъ-за двери въ сосѣднюю комнату.
-- Дверь въ сѣни заперъ? спросилъ, уписывая поросенка, становой.
-- Заперъ.
-- Никто не знаетъ, что я пріѣхалъ?
-- Никто.
-- Гдѣ кучеренокъ?
-- На птичню, за дворъ отвелъ.
-- А лошади?
-- Въ конюшню къ корму поставилъ.