-- Еще бы, -- отозвался Василій Львовичъ.
-- Протей-министръ, -- произнесъ Волконскій.
-- Діонисіево ухо, -- сказалъ, поджимая подъ себя ноги, Пушкинъ.
-- Онъ лазутчески, подъ личиной скромности, -- продолжалъ Якушкинъ: какъ змѣй, какъ тать, вползаетъ всюду, все порочитъ и хулитъ, ловко сѣя недовѣріе въ монархѣ къ лучшимъ силамъ страны.
-- Къ нему, въ Грузино, -- подхватилъ Василій Давыдовъ: уже ѣздятъ не только члены государственнаго совѣта, даже министры....
-- А ты, Базиль, хотѣлъ-бы, -- хрипло прокашлявшись, перебилъ брата старшій Давыдовъ: чтобъ всѣ ѣздили въ твоему краснобаю, Мордвинову, или къ этой раскаявшейся, семинарской Магдалинѣ, -- къ Сперанскому?
-- Не перебивать, не перебивать! Къ порядку!-- послышались голоса.
Раевскій позвонилъ. Александръ Львовичъ, брезгливо пыхтя, опустилъ спину въ кресло, а подбородокъ въ жабо.
-- Такъ вотъ, господа, -- продолжалъ Якушкинъ: слыша это, всѣ мы, между прочимъ, знаемъ, кто въ настоящее время противится и лучшимъ мыслямъ государя.... въ томъ числѣ предположенію о волѣ крестьянъ.... Поставимъ вопросъ: возможна-ли, желанна-ли эта воля?
-- Еще бы, -- живо отвѣтилъ Волконскій: дарована свобода завоеваннымъ, прибалтійскимъ эстамъ и латышамъ.... а сильная, древняя Россія....