(ИЗЪ ДНЕВНИКА ПРАДѢДУШКИ.)
РАЗКАЗЪ.
Въ дневникѣ моего прадѣда Якова Евстафьича, подъ 1776 годомъ, между прочимъ, написано: "13го іюня, въ понедѣльникъ, заложилъ хуторъ Азовской губерніи, на рѣчкѣ Богатой." А черезъ два лѣта, подъ 1778 годомъ, въ дневникѣ написано: "іюля 24го, во вторникъ, въ полночь пріѣхали въ хуторъ на Богатую -- я, Ашенька, Иванушка и учитель Григоревской. Тогда во оныхъ пустошахъ селяне бѣжали, а сосѣду моему по тому хутору, лейбкампанцу г. Увакину, по его впрочемъ квалитету и по бездѣльнымъ и противнымъ онаго же поступкамъ, его подданными тогда же содѣянъ сей неподобной и ужести наводящій афронтъ...."
----
Прадѣдъ мой Яковъ Евстафьичъ очутился сосѣдомъ лейбъ-кампанца Увакина вслѣдствіе tojo обстоятельства что пожелалъ, въ первые годы женитьбы на моей прабабкѣ Аннѣ Петровнѣ, сдѣлать ей отмѣнный презентъ. А именно: подъ вліяніемъ недавнихъ преданій о заселеніи этого края, онъ задумалъ сперва населить, а потомъ сюрпризомъ за нею укрѣпить плодородную дикую степь въ 7.000 десятинъ, купленную имъ съ торговъ, за четыре тысячи рублей ассигнаціями, отъ генерала Штоффельна. Земля же эта находилась въ тогдашней Азовской, нынѣ Екатеринославской губерніи, между рѣчекъ Богатой, Богатеньки и Лозовой, и болѣе чѣмъ въ ста верстахъ отъ Пришиба, родоваго помѣстья прадѣда.
Затѣявши поселить для жены хуторъ, Яковъ Евстафьичъ изъ сыромятины соорудилъ кожаную калмыцкую кибитку, взялъ съ собой изъ Пришиба крѣпостныхъ рабочихъ и купленнаго предъ тѣмъ въ Москвѣ у Архарова прикащика Михайлу Портян о го, перваго развѣдчика и доглядчика выбранной стели, и въ ожиданіи купленныхъ же гдѣ-то подъ Тулой крестьянъ, переѣхалъ готовить для переселенцевъ избы, сараи для скота и водопой.
Постройка зданій, по тогдашнимъ затрудненіямъ въ добычѣ припасовъ, припоздала. Сверхъ того при переводѣ купленныхъ крестьянъ въ началѣ случились также какія-то непредвидѣнныя преграды. А потому въ первые два лѣта, по покупкѣ земли, Яковъ Евстафьичъ, несмотря на слабое здоровье, повременимъ наѣзжая на Богатую и проживая въ калмыцкой кибиткѣ, разбитой у опушки круглаго степнаго лѣска, значительно скучалъ.
Вѣчно озабоченный хозяйствомъ обширныхъ имѣній и тяжбами съ казной и съ сосѣдями, Яковъ Евстафьичъ хотя безпрестанно ѣздилъ то въ губернскій городъ, то въ столицы, и съ виду былъ угрюмъ, но ничего онъ такъ не любилъ какъ сидѣнья дома, въ зеленомъ шелковомъ халатѣ, на бѣлыхъ мерлушкахъ, да слушанья ризказовъ Ашеньки, на которую онъ, впрочемъ, дома то и дѣло ворчалъ. А тутъ, вмѣсто лѣсныхъ береговъ Донца и густонаселеннаго Пришиба, дикопорожняя и глухая степь.
Яковъ Евстафьичъ любилъ когда въ комнатѣ гдѣ онъ слитъ водятся сверчки. И если они иной разъ оттуда исчезали, онъ отряжалъ Ашеньку къ кому-либо изъ сосѣдей. Анна Петровна останется въ гостяхъ ночевать, разстелетъ на полъ простыню, станетъ водить шпилькой по зубьямъ коснаго гребня, подманитъ изъ-за печки и изъ щелей нѣсколько сверчковъ и привезетъ ихъ въ коробочкѣ мужу. А иной разъ и самъ Яковъ Евстафьичъ наловитъ пѣвуновъ у кого-нибудь изъ дворовыхъ и напуститъ къ себѣ въ опочивальню. И по цѣлымъ вечерамъ, особенно зимой, бывало сидитъ онъ у окошка и слушаетъ, приговаривая: "эка хорошая музыка! Точно скрипачи! Славно сладились! Семь человѣкъ сегодня пѣло!" Прикащикъ Портяной зналъ обычай барина и, разбивши кибитку у лѣснаго круглячка, въ первое же лѣто и прежде всего то сухарями, что кашей привадилъ туда цѣлую пѣвческую разнообразнѣйшихъ полевыхъ сверчковъ, которымъ въ заливахъ рѣки вторили тысячи лягушекъ.
Во второе дѣло Яковъ Евстафьичъ сталъ брать на побывку на Богатую учителя Иванушки, Григоревскаго. Это былъ рослый и худой бурсакъ, вѣчно потѣвшій, робкій и молчаливый, разъ въ мѣсяцъ акуратно наливавшійся мертвецки и ходившій въ длиннополой нанковой ларѣ ярко-желтаго цвѣта, такъ что издали казался огромною канарейкой. Яковъ Евстафьичъ побилъ съ нимъ поспорить о философіи и о тайнахъ природы, такъ какъ Ѳедоръ Степановичъ былъ только мистикъ, а Яковъ Евстафьичъ къ тому же еще и масонъ изъ мѣстной ложи барона Рейхеля. За учителемъ водилась сверхъ того одна странность, доставлявшая много веселости Якову Евстафьичу. Еще изъ бурсы учитель вынесъ привычку самъ мыть себѣ не только бѣлье, но и платье. Какъ заноситъ бывало то и другое, выждетъ время и шмыгнетъ въ садъ къ пруду, либо на донецкія озера въ лѣсъ. Сниметъ платье и бѣлье, осмотритъ все, отстегнетъ изъ-подъ лацкана запасную иглу, заштопаетъ что надо, да тутъ же и вымоетъ, какъ слѣдуетъ, и развѣситъ сушиться по кустамъ, а самъ разляжется въ прохладныхъ струяхъ на пескѣ и думаетъ: "Вотъ кабы сюда еще да бутылочку токайскаго! либо пивца!" Яковъ Евстафьичъ подглядѣлъ его нагишомъ за такими упражненіями и съ тѣхъ поръ не могъ на него смотрѣть безъ смѣха.