Учитель пріѣхалъ на Богатую Не одинъ. Онъ привезъ съ собою еще и любимаго Якова Евстафьича ручнаго журавля, по имени генеральсъ-адъютанта. Нѣсколько лѣтъ этотъ журавль жилъ въ Пришибѣ и такъ привыкъ къ людскому обиходу и суетѣ, что зимой не выходилъ изъ птични, а лѣтомъ, съ прочими домашними пернатыми, весь день гордою поступью шагалъ по двору, клюя всякую всячину и воюя за помои съ собаками и свиньями. За то осенью, когда по небу тянулись вереницы его дикихъ товарищей, сѣрый Журка по цѣлымъ днямъ стоялъ задумавшись и затѣмъ вдругъ начиналъ ногами и крыльями выдѣлывать неистовые и уморительные лрыжки. Но какъ генеральсъ-адъютантъ ни старался подняться въ воздухъ, его манило снова назадъ на землю, въ знакомый дворъ, и обогнувши садъ и выгонъ, онъ кругами опускался опятъ либо на крышу кухня, либо на погребъ и, какъ бы для развлеченія, усердно принимался долбить носомъ какую-нибудь кухонную дрянь или бабье тряпье. "Что, брать, Журка, не полетишь? подтрунивалъ при этомъ Яковъ Евстафьичъ, стоя на крыльцѣ и воспоминая собственные молодые годы и службу въ забубенномъ пѣхотномъ Псковскомъ полку: видно не до товарищей теперь, дурачина! Привыкъ, обабился, вотъ и сиди!"
Но едва учитель привезъ эту птицу на Богатую, на другой же день около вечера, заслыша въ камышахъ звонкіе оклики привольной и дикой журавлиной стаи, генеральсъ-адъютантъ исполнился тревогой, пересталъ ѣсть, а на утренней зарѣ какъ-то особенно бойко и пѣвуче затурликалъ, взмылъ и улетѣлъ безъ возврата....
Скука на Богатой окончательно стала заѣдать Якова Евстафьича, особенно къ концу второй осени, когда въ чернѣ поспѣли жилья для переселенцевъ и, разчистивши подъ горой три самородныхъ ключа, онъ занялся лахотью и посѣвомъ подъ зябь. Ничто не помогало: ни еженедѣльныя каракульки сына, ни ласковыя цидулки къ милу-дружку отъ самой Ашеньки, "что де пора вамъ, свѣтикъ, возвратиться и ужь не полонила ль вашего сердца какая-нибудь захожая степнячка?" "Гм! донынѣ ревнуетъ!" подумалъ Яковъ Евстафьичъ, почесывая въ затылкѣ. Даже не веселили его поспѣвшія господскія горницы а наконецъ и большой табунъ лошадей, съ восемью жеребцами, переведенный сюда съ луговъ изъ Пришиба.
И вотъ, чтобы развлечь барина, прикащикъ Портяной однажды ему сказалъ:
-- Что, ваша милость? Послушайте-ка вы мои рабскія рѣчи. Сѣсть-то поселкомъ мы сѣли, строимъ жилья, нарыли колодезей и насѣяли хлѣба до вешняго теплаго дня. Асосѣдей-то и не почествовали. Не купи двора, купи сосѣда! Съ сосѣдомъ жить въ миру, все тебѣ къ добру.
-- Такъ, такъ, Михайлушка. Да кто же тутъ у насъ, скажи ты мнѣ, стоющіе сосѣди?
-- А хоть бы и г. Увакинъ, лейбъ-камланецъ. Я ужь вамъ не однова про него докладывалъ. Онъ въ Питерѣ служилъ, и сами чай изволили слыхать, тетку нонѣшней царицы, покойную царицу Лизавету Петровну, съ товарищами посадилъ на царство. Онъ было съѣзжалъ куда-то, а нонѣ съ Покрова опять тутъ оказался въ своемъ владѣніи.
-- Ой ли? Далече ли его зимовникъ и отъ кого ты про него узналъ?
-- Верстахъ въ пятнадцати сидитъ, внизъ по Лозовой, промежь трехъ яровъ, коли слышали. Чунихинскій попъ про него сказывалъ. Баринъ старый уже, начетчикъ такой и пребѣдовый. Всѣ его тутъ боятся, особенно женскій полъ. И коли ваша милость пожелаете его узрѣть, надоть поосторожнѣе; какъ бы не изобидѣлъ... Гордости великой человѣкъ, хоть и изъ простыхъ рядовыхъ, извините, въ столбовые вышелъ!
Якова Евстафьича, впрочемъ, трудно было испугать кѣмъ бы тр ни было. А потому, не долго думая, онъ сперва отписалъ къ Увакину вѣжливое письмо, увѣряя его въ дружбѣ и въ уваженіи, а затѣмъ снарядилъ и послалъ къ нему учителя Григоревскаго, съ порученіемъ просить его "лейбъ-кампанское благородіе" къ себѣ на побывку въ гости. Семинариста отъ сосѣда привезли подъ такимъ сильнымъ подозрѣніемъ въ презнатной выпивкѣ, что прежде всего надо было уложить его слать. А потомъ отъ него узнали слѣдующее: "Я де Увакинъ тоже старъ и хотя былъ дѣйствительно когда-то рядовымъ, во ко мнѣ нонѣ ѣздятъ нетокма знатные дворяне, а и генералы, да и самъ г. азовскій губернаторъ неоднова де являлся ко мнѣ на рандеву и, какъ слѣдъ, отдавалъ решлектъ по всей, то-есть, подобающей аттенціи! Имъ пусть же господинъ прапорщикъ Яковъ Астафьичъ самъ первый ко мнѣ пожалуетъ!" -- "Фанфаронъ"! Фыркнулъ на это Яковъ Евстафьичъ. Однакоже дѣлать нечего, перегодя, велѣлъ заіфечь четверню воронолѣгихъ, и, предъ возвращеніемъ въ Пришибъ, самъ съѣздилъ съ решпектомъ на рандеву къ сосѣду лейбъ-кампанцу: "Побалую его, пса; можетъ когда и пригодится. Вонъ тятенька мой, Евстафій Даниловичъ, занималъ на бандурѣ Никиту Юрьича Трубецкаго и за то полкъ Изюмскій получилъ въ команду!"