Было свѣтлое, съ легкимъ морозцемъ октябрьское утро. Калина Савичъ Увакинъ 4 встрѣтилъ Якова Евстафьича на завалинкѣ бѣлаго глинянаго домика, гдѣ онъ, въ волчьемъ тулупѣ и въ рысьей шапкѣ, грѣлся на солнцѣ и изъ кувшина просомъ кормилъ голубей, и сперва показался госгю такимъ сгорбленнымъ и невзрачнымъ старикашкой.
-- Милостивѣйшему патрону и сосѣду привѣтъ! искательно заявилъ о себѣ, слѣзая съ коляски, Яковъ Евстафьичъ.
-- Прошу и меня нижайшаго жаловать; вашъ слуга! съ аттенціей принялъ гостя и хозяинъ: спасибо что навѣстили меня Калину! Собачья старость вотъ пришла. Вишенье развожу, птичекъ кормлю, да вѣдомости про нонѣтинія времена читаю. Не могу не благословлять Господа что теперича, по волѣ ея величества, моей покойной императрицы Лизаветъ Петровны, (тутъ Увакинъ всталъ и снялъ шапку), тридцать пять лѣтъ на спокоѣ состою и довольствѣ, въ пречестномъ потомственномъ рассѣйскомъ дворянствѣ помѣщикъ!
Гость и хозяинъ церемонно обнялись и присѣли на завалинкѣ.
Шестидесятилѣтій и медвѣдеобразный, съ бѣлыми кустоватыми бровями и усами, но еще желѣзнаго здоровья, старикъ Увакинъ, родомъ изъ новгородскихъ поповскихъ дѣтей, какъ всталъ, говоря о Елизаветѣ Петровнѣ, да выпрямился, то оказался великаномъ сравнительно съ щедушнымъ, лысенькимъ, слабымъ и невысокомъ гостемъ. Крупный и красный носъ Калины Савича показывалъ что онъ полюбилъ украинскую терновку и часто прикладывался къ ея бутылямъ, укромно глядѣвшимъ наружу чуть не изъ каждаго его окна. А громкія побранки съ которыми онъ раза два прикрикнулъ на вѣрнаго слугу, горбатаго Васильца, распоряжаясь пріемомъ гостя, говорили что лейбъ-кампанецъ спозаранку уже былъ на второмъ взводѣ. Отсылавъ другъ другу съ три короба изысканныхъ привѣтствій и комплиментовъ, новые знакомцы перешли въ вишневую куртину, гдѣ въ ту пору подсаживались новыя деревца, а оттуда въ горницу, и здѣсь Увакинъ началъ бесѣду о прошломъ и главное о великой перемѣнѣ приснопамятнаго 1741 года.
-- Не тѣ нонѣ времена, Яковъ Астафьичъ, не тѣ! То ли были дни, милостивый патронъ мой, какъ мы матушку красавицу нашу, Лизаветъ Петровну, становили на царство! А наипаче и особливо, сказала она, лейбъ-гвардіи нашей полковъ по прошенію, престолъ родителя нашего мы воспріять изволили! А? Слышите? И гдѣ у людей уши и глаза? Такъ, именно такъ и этими словами она о насъ и прорекла всему свѣту въ манифестѣ! Наипаче же и особливо!.. Всему царству сказала!... Да вѣдь этихъ словъ, отцы родные, не стерѣть вамъ и не вырубить во вѣки! Вотъ онъ, вотъ манифестъ! читайте! потащилъ онъ гостя къ стѣнѣ, на которой подъ стекломъ висѣлъ сѣрый, въ большой листъ, манифестъ 25го ноября 1741 года.
Яковъ Евстафьичъ, видя волненіе Увакина, заговорилъ было о хозяйствѣ и о своей семьѣ, о томъ что вотъ и онъ не безызвѣстенъ двору, что царь Петръ былъ въ гостяхъ у его дѣда и самого его крестилъ на походѣ, а по матери онъ сродни знатному роду Никиты Юрьевича Трубецкаго.
Не тутъ-то было. Увакипъ ушелъ въ спальню, воротился оттуда съ трубками кнастеру, одну далъ гостю, а другую самъ закурилъ, и на вопросъ гостя, какъ же онъ лопалъ въ столь счастливый случай, началъ:
-- Дѣло было, коли хотите звать, милостивый патронъ мой, таково. Спали наши Преображенцы въ свѣтлицахъ своихъ на Литейной. Ночь была ухъ! какова морозная. Я былъ на часахъ, и только-что вышелъ изъ караульни, слышу: скрипъ полозьевъ; летятъ шибко, но безъ шуму, трое саней по Литейной перспективѣ, да прямо-то къ нашей съѣзжей избѣ; на ея мѣстѣ послѣ Спасъ Преображенія царица поставила. Изъ первыхъ саней выходитъ сама царевна Лизаветъ Петровна, съ дохтуромъ Лестокомъ, а за кучера у нея графъ Воронцовъ; изъ другихъ саней вышли кое-кто изъ вельможъ, и гренадеры у нихъ на запяткахъ. Въ рукахъ у царевны крестъ, черезъ плечо кавалерія, въ лисьей шубѣ, а сама сердечная такъ и дрожитъ, зубъ на зубъ не попадетъ, не то отъ мороза, не то отъ страха. Барабанщикъ было ударилъ тревогу; только дохтуръ кинулся къ нему и пропоролъ кожу на барабанѣ. Я бросился въ казармы, а ужь здѣсь и вся наша рота бѣжитъ. "Что, ребята?" крикнула тутъ яснымъ такимъ да смѣлымъ голосомъ царевна: "знаете ли вы кто я?" -- "Знаемъ, матушка, знаемъ!" -- "Готовы ли идти за мной и готовы ли дочку самого царя Петра Перваго на престолъ возвратить?" -- "Готовы жизнь положить! Давно тебя ждали!" -- "Или вамъ, скажите, лучше быть подъ годовалымъ робенкомъ, да подъ Нѣмцами?" -- "Смерть молокососу! Нѣмцамъ смерть!" загалдѣла вся рота: "будетъ имъ надъ Рассеей командовать!" -- "Никого, солдатушки, не убивайте, прошу я васъ; а лучше за мной въ тихости маршируйте, мы и такъ съ ними и съ ихъ партизантами справимся!" сказала царевна, а изъ-подъ тапочки русыя косы выбились; рослая, да статная такая. "Лебедка ты наша!" гаркнула опять рота, и давай у ней крестъ цѣловать. Ружья зарядили, штыки завинтили, да за нею тихо по морозцу прямо въ Зимній Дворецъ. Кое кого по пути отрядили супротивныхъ министровъ брать подъ караулъ.... Мнѣ же съ товарищами, Кокорюкинымъ, Клюевымъ, Першуткинымъ и другими, пришлось брать подъ арестъ самого младенца-императора. И никогда я того не забуду, милостивый государь мой! Вбѣжали это. мы во дворецъ, да прямо къ нему въ спаленку. Нѣмецкую няньку связали возлѣ, въ сосѣдней горницѣ. А здѣсь у него то, смотримъ, колыбель подъ занавѣсочками, лампадка предъ кіотомъ. Я хоть въ солдаты за увѣчье дьякова попалъ, но все же самъ былъ изъ церковниковъ и маленько, знаете, тутъ было позамялся, да опомнился и кинулся далѣе. У колыбели вскочила вся въ золотѣ и красивая такая мама-Голландка, ломитъ руки, лопочетъ по ихнему и, ниже мертвая отъ страху, во всѣ глаза глядитъ, что это мы солдатьё вскочили такъ безъ указу, гремя ружьями и въ шапкахъ. Я съ Клюевымъ прямо къ колыбели; отдернули положокъ, пообождали чуточку и взяли на руки младенца. Онъ съ перепугу такъ и залился. А изъ дворца, слышимъ, товарищи уже шумно сносятъ на рукахъ самое регентшу Анну Леопольдовну, и кричитъ принцесса черезъ всѣ царскіе аппартаменты: "Іоганнесъ! сынъ мой, названный императоръ! гдѣ ты?" Отвезли регентшу съ мужемъ въ домъ царевны, а потомъ въ крѣпость, императора же младенца Ивана Лизаветъ Петровна взяла къ себѣ въ сани и сперва его вотъ какъ пожалѣла и даже надъ нимъ заплакала. Проводили мы этакъ же бережно царевну опять въ ея дворъ, гдѣ прислуга подъ замкомъ оставалася. А здѣсь уже и всѣ новые фавориты налицо. И видѣлъ я какъ старые фавориты набѣгали и предъ новыми, на колѣнкахъ въ сенаторскихъ мундирахъ ползали, а іѣ надъ ними громко смѣялись, били въ ладоши и грозилися: "Что, молъ, нѣмецкая сволочь, измѣнники? теперь оробѣли?" А на улицѣ всю ночь говоръ, крики виватъ, сходятся и строятся полки, столичная знать въ саняхъ въ перегонку подъѣзжаетъ, народъ валитъ и костры горятъ отъ дворца вплоть до Невской перспективы. Лизаветъ Петровна тутъ опять вышла къ генералитету въ шелковой дымчатой робѣ, на большихъ фижменахъ, объявилась самодержицей и сказала: "Съ нами Богъ! Забываю старымъ старое; только служите вѣрою по новому!" Наутро по воеводствамъ поскакали курьеры, столица присягнула и вышелъ манифестъ. Простаго народа попамъ къ присягѣ звать не велѣно. Всѣ возликовали. А ужь о нашей братьи, Преображенцахъ, и говорить нечего. "Ну, сосѣдушка, пере6илъ Яковъ Евстафьичъ,-- извините, только слышно что ваша рота вела себя не очень-то по приличію..." -- Оно точно, милостивый патронъ мой, спервоначала солдаты наши маленько побуянили. Бросились по кабакамъ. Не обошлось безъ драки, буйства и непокорства шквадроннымъ властямъ. Кое-кому изъ знатныхъ помяли и бока. Въ энту же ночь спьяну не мало растеряли по улицамъ шапокъ, сумокъ и всякой тебѣ аммуниціи, а кто и ружей. Да и какъ было не пображничать! Самые знатные баре намъ въ ту пору въ лоясь кланялись... Въ разъясненіе же милосердыхъ сентиментовъ ея величества скажу такое слово. Она еще и царевной добротой прослыла и по простотѣ въ гвардіи крестила, не токма у начальства, но и у солдатъ, и на именины къ нашимъ солдаткамъ хаживала. Въ первую же годовщину вшествія, Лизаветъ Петровна объявила такія милости намъ, учрежденной своей лейбъ-камланіи: поручиковъ роты произвела въ генералъ-лейтенанты, прапорщиковъ въ полковники, барабанщиковъ въ сержанты и всѣхъ, какъ есть, двѣсти пятьдесятъ восемь рядовыхъ въ потомственные дворяне. А капитанское мѣсто въ той ротѣ, объявила: мы соизволяемъ сами содержать и оною ротой командовать! И подарила намъ солдатамъ матушка царица въ Пошехонской волости отписныя помѣстья ссыльнаго князя Меньшикова, на каждаго рядоваго по двадцать девять душъ; повелѣла всѣхъ насъ вписать въ столбовыя книги и сама опробовала и утвердила каждому" гербъ, съ гранатами и съ дворянскимъ шлемомъ, а поверхъ его съ лейбъ-кампанскою шапкой. Вотъ онъ тоже виситъ на стѣнѣ... Но и другіе прислужники царевны были награждены какъ слѣдуетъ, не токма что вельможи: комнатные слуги Скворцовъ и Лялинъ пожалованы деревнями и дворянствомъ, а метердотель Фуксъ въ вѣдомостяхъ за урядъ переписанъ въ бригадиры. И стали на вѣчную память по Рассеи новые дворяне: Увакины, Кокорюкины, Мухлынины, Першуткины, Клюевы и другіе.... И никто намъ, жалованнымъ, не указъ!
-- Какъ же вы, Койна Савичъ, попали сюда изъ Пошехонья въ Украйну на Лозовую? перебилъ опять Увакина Яковъ Евстафьичъ.