Явилась полиція. Начался окрестный допросъ. Яковъ Евстафьичъ, втайнѣ радуясь грозѣ надъ самовластнымъ сосѣдомъ, который изъ-за личной ссоры выдавалъ въ доносѣ Рындина за франмасона, тѣмъ не менѣе навѣстилъ его, съ участіемъ сталъ совѣтовать ему помириться съ Рындинымъ и даже отпустилъ къ нему для писанія отвѣтовъ учителя Иванушки.
Но не таковъ былъ Калина Савичъ чтобы мириться со всякою мелкотой.
Вслѣдъ за началомъ розыска, видя что безуспѣшно бросаетъ чиновникамъ послѣдніе рубли, Увакинъ черезъ Василька провѣдалъ что Рындинъ съ его рабыней-бѣглянкой скрывается у лова, въ слободѣ Чужихимой, и рѣшился расплатиться съ нимъ дочиста.
Подъѣхалъ онъ въ сумерки верхомъ къ задамъ попова огорода, залегъ въ капустникѣ, у садоваго плетня, выждалъ, и собственноручно изъ винтовки, въ присутствіи похитителя, наповалъ и убилъ Улиту....
Слѣдствіе возгорѣлось съ новою силой. Власти переполошились. Дали знать даже знакомцу Увакина губернатору, спрашивая какъ быть съ такимъ казусомъ со стороны столь важной особы, обитавшей въ ихъ губерніи? Но ни суду, ни губернатору не удалось изречь своего приговора надъ Увакинымъ.
Улита была женой одного изъ тѣхъ трехъ бѣглецовъ которыхъ Калина Савичъ незадолго изловилъ и, несмотря за передряги по слѣдствію, продолжалъ держать въ кандалахъ въ подвалѣ.
Затворники отбили кандалы, вырвались ночью изъ подвала, взяли еще кое-кого изъ своихъ, вѣрнаго Василько утопили въ колодцѣ, а лейбъ-камланца, у котораго въ то время ночевалъ и опять сильно подгулялъ семинаристъ Григоревскій, стащили съ постели и сказали: "Ну, господине, теперь и тебѣ разчетъ!"
И какъ Увакинъ ни молилъ ихъ и ни кланялся даже въ ноги, вынимая изъ сундука какіе-те бумаги и крича о помощи въ окно и обѣщая всѣхъ выпустить на волю, отдать имъ все добро и отъѣхать въ невѣдомыя земли; Пошехонцы вытащили его изъ комнатъ и повѣсили, въ полной формѣ, на его любимой и имъ же нѣкогда посаженной грушѣ, а сами, связавши полумертваго отъ страха учителя, разбѣжались.
И хотя, по словамъ дневника-прадѣдушки, "сей неподобной афронтъ" отъ подданныхъ былъ содѣянъ лейбъ-кампанцу "по его же квалитету и по бездѣльнымъ и противнымъ онаго же поступкамъ," тѣмъ не менѣе Яковъ Евстафьичъ, вспоминая ли собственныя волокитныя прегрѣшенія предъ Анной Петровной, или въ самомъ дѣлѣ жалѣя сосѣда, тогда же разлюбилъ новый хуторъ на Богатой и болѣе въ немъ никогда не бывалъ.
А за полчаса до кончины, умирая отъ чахотки и удивившись что не видитъ свѣчи и не слышитъ болѣе любимыхъ сверчковъ, понялъ что приходитъ смерть, не безъ чувства простился съ женой и съ семнадцатилѣтнимъ сыномъ и затѣмъ первую выслалъ изъ комнаты, а второму сказалъ слѣдующее: "Берегись ложныхъ друзей и тяжебъ, а такожде смѣлыхъ прожектистовъ, охотниковъ до дворскихъ и всякихъ перемѣнъ. Красивыхъ же женщинъ берегись и удаляйся пуще всего. Ихъ алліянцъ не радость, а пагуба, тлѣнъ и запустѣніе души!"