-- Смотрите вы у меня, повелительно сказалъ при этомъ Увакинъ табунщикамъ Якова Евстафьича,-- межи вамъ указаны, а ходите вы инова и по моимъ владѣніямъ. Ой, берегитесь, лютъ я, Калина, за свое добро! Разъ пригрожу, два, а тамъ и стрѣлять по васъ изъ винтовки стану, какъ наскочу, либо батогами до полужива задеру....
"Не стѣсняется его лейбъ-кампанское благородіе!" подумалъ и покраснѣлъ отъ досады Яковъ Евстафьичъ. "Сущій волкъ, волкомъ и умретъ. Ну да посмотримъ! И я тебя изловлю; овцы твои на водопой ко мнѣ на луга, слышно, перебѣгаютъ. Только я стрѣлять тебя не стану, а свяжу своими молодцами, да прямо въ судъ, хоть ты и чванишься что царство спасъ."
Послѣ ужина хозяева заговорились съ гостемъ за полночь: Увакинъ собирался въ новооснованный Екатеринославъ, и Анна Петровна надавала ему порученій по дому: купить чаю, сахару и вина. Но едва собесѣдники разошлись по горницамъ и заснули, какъ отъ двора Увакина прискакалъ на взмыленномъ конѣ чуть живой отъ страха Василецѣ и объявилъ въ окошко разбуженному Калинѣ Савичу, что на его усадьбу въ эту самую ночь напалъ съ неизвѣстными людьми Рындинъ и насильно выкралъ и увезъ къ себѣ во дворъ его рабыню, молодую и весьма смазливую ключницу Улиту.
Бѣшенству старика не было предѣловъ. Онъ выскочилъ на крыльцо въ одномъ бѣльѣ и прежде всего ухватилъ за горло и чуть не задавилъ вѣстника.
-- Коня! заревѣлъ онъ,-- коня! Какъ? Меня обидѣть? Гдѣ же были другіе молодцы? Гдѣ были, собаки? Ты, вражій сынъ, выдалъ и живъ? Меня, жалованнаго-то?...
И какъ буря онъ понесся сперва къ себѣ на хуторъ, побудилъ и созвалъ уцѣлѣвшихъ Пошехонцевъ, далъ имъ самопалы и топоры, посадилъ ихъ верхами на коней и съ разсвѣтомъ поскакалъ къ усадьбѣ Рындина. Однодворца, разумѣется, дома не засталъ, перевязалъ его небольшую дворню и съ четырехъ концовъ зажегъ его дворъ, овечьи загоны и хлѣбный токъ.
Вѣтеръ мигомъ разнесъ пожаръ, а Увакинъ до поздняго вечера, рыча какъ дикій вепрь, ходилъ и бѣгалъ кругомъ, подкладывая огонь тамъ гдѣ плохо горѣло. На другое же утро онъ опять явился сюда съ плугами и съ боронами, перепахалъ испепеленное дворище, изъ собственныхъ рукъ засѣялъ его гречихой и, заборонивши, отъѣхалъ во свояси.
-- Пусть песій сынъ помнитъ меня, лейбъ-кампанца, до вѣка.
Песій сынъ, однако, тоже не дремалъ.
Онъ подалъ на Увакина въ судъ челобитную, отрекаясь отъ похищенія Улиты, якобы волей отошедшей къ нему, и отыскивая съ обидчика тысячу рублей за убытки отъ поджога и за обиду.