"Все, посланное въ Петербургъ, тамъ и оставалось; или напечатаютъ, а мнѣ нетолько книжки, и спасибо не скажутъ, или затеряется тамъ, или замолчатъ; и я уже отложилъ всѣ заботы, чтобы получить что-либо, и не хлопочу, а все продолжаю писать, то отъ нечего дѣлать, то, чтобъ изложить мысль, какая намъ, съ женою, придется; хоть посмѣемся или погрустимъ вмѣстѣ -- и то наше; потомъ и пустимъ печатать, кому отдамъ или такъ пойдетъ по рукамъ и затеряется. Также точно вы видите, что я не могу, по нынѣшнему, писать очищеннымъ слогомъ, подобранными выраженіями, и всегда буду сбиваться на свой тонъ, малороссійскій. Слѣдовательно, не беруся исполнить, по совѣту вашему, внушенному добрымъ вашимъ ко мнѣ расположеніемъ. При всемъ усиліи, при всемъ стараніи, буду взлѣзать на ходули и, отъ неумѣнія управлять, зашатаюсь и упаду. Зачѣмъ же приниматься за то, что выше силъ? Притомъ, почтеннѣйшій Петръ Александровичъ/ потрудитесь вникнуть въ видимую разницу нашихъ -- ну именно, языковъ русскаго и малороссійскаго, что на одномъ будетъ сильно, звучно, гладко, то, на другомъ, не произведетъ никакого дѣйствія, холодно, сухо. Въ примѣръ "Маруся"; происшествіе трогательно, положеніе лицъ привлекаетъ участіе, а разсказъ, ни то, ни сё; я говорю о русской; какъ напротивъ малороссійская беретъ разсказомъ, игрою словъ, оборотами, краткостью выраженій, имѣющихъ силу! Малороссійская "Маруся" не смертію интересуетъ, но жизнію своею. "Ни, мамо!"-- "а тожъ -- ал е "!-- у мѣста сказанное, въ русское этого не одѣнешь. Примѣръ вамъ: Праздникъ мертвецовъ. Это легенда, мѣстный разсказъ, ежегодное напоминаніе въ семьѣ на заговѣны о "Тер е шкѣ, попавшемся къ мертвецамъ съ вареникомъ!" Разсказанное по нашему, какъ всѣ передаютъ это преданіе, нравилось; перечитывали, затверживали. Перешло въ русское и вышло ни то, ни сё; поводъ журналисту трунить, чего я и ожидалъ, при прочтеніи ее въ вашемъ журналѣ".
IV.
26-го апрѣля 4859 года.
"Что же мнѣ дѣлать, если я себя не понимаю! (Это будетъ объясненіемъ на вторую часть послѣдняго письма вашего). Вотъ мое чистосердечное сознаніе. Никогда не думалъ я писать что-либо. Читаемое не нравилось; и если встрѣчалось что-либо сходствовавшее съ моимъ разумѣніемъ, я находилъ, что не съ той точки писавшій смотрѣлъ, не то замѣтилъ. Отдаленность отъ дѣйствователей и пребываніе въ здѣшней пустынѣ не лелѣяли дальнѣйшихъ разсужденій и никакъ не возбуждали во мнѣ охоты писать. Притомъ же занятія, пріятныя для души и сердца моего, обладали тогда мною въ высшей степени. Я устроивалъ институтъ -- самая мысль, такъ новая для здѣшняго края; боролся съ мнѣніями, предразсудками, понятіями; привелъ дѣло къ концу... и въ награду увидѣлъ зависть, дѣйствующую противъ меня со всѣмъ ожесточеніемъ. Бросилъ всѣ мои труды и тутъ-то посланною мнѣ Богомъ Анною Григорьевною побужденъ приняться писать По обстоятельствамъ, я написалъ первую, комедію... охъ!... "Дворянскіе выборы!" Родъ людей, которыхъ вы такъ вѣрно изобразили, принялись меня катать съ бока на бокъ. Всѣ эти господа начали пересчитывать сколько мною написано "ибо, поелику, дабы" -- а слона-то и не примѣтили; цѣль, намѣреніе остались вовсе безъ разсмотрѣнія, и было ли то все въ пьесѣ, никто не сказалъ, выключая г. Ушакова, въ Телеграфѣ. Это меня огорчило, охладило. Защищая какъ-то достоинство языка малороссійскаго, я вызвался заставить разсказомъ своимъ плакать -- не повѣрили; я написалъ "Марусю"; и когда убѣждали меня напечатать, то я, боясь опять цеховыхъ скалозубовъ, написалъ для нихъ "Солдатскій портретъ", чтобъ оградить себя отъ насмѣшекъ ихъ и чтобъ они поняли, что сапожнику не можно разумѣть портнаго дѣла. Для составленія части, писалъ простонародное преданіе, изъ рода въ родъ передаваемое: "Мертвецкій Великъ-день". Писавъ "Марусю", я узналъ себя, что могу такъ писать; но порусски, послѣ уроковъ за "Дворянскіе выборы", я боялся приниматься. И что жь? Когда вышла первая часть повѣстей, отовсюду были отзывы, что они плакали, какъ "Марусю" погребали, и я готовъ былъ плакать о нихъ. Были и такіе, что благодарили меня, что я доставилъ лакеямъ ихъ чтеніе, понимаемое ими; натурально, что я смѣялся надъ такими. Немногіе замѣтили, какъ Маруся съ Василіемъ пересыпалась песочкомъ, когда говорила съ нимъ о чувствахъ своихъ, и сказали, что мнѣ не нужно другой эпитафіи: "Онъ написалъ Марусю". Для нихъ, а болѣе для Анны Григорьевны, я продолжалъ писать и составилось двѣ части повѣстей. Здѣшніе, хваля мое писаніе, принимались переводить на русскій, но все было неудачно; я не перевелъ, а переписалъ слово-въ-слово, безъ малѣйшей перестановки словъ или пересказа другимъ образомъ. Въ ту пору проѣзжалъ В. А. Жуковскій. Наговорилъ много лестнаго и желалъ читать ихъ въ переводѣ. Какой былъ у меня подъ-рукою, я такой и вручилъ ему. Просили меня написать для театра оперу; я собралъ главныхъ здѣшнихъ характеровъ нѣсколько, наполнилъ пѣснями, обрядами, и пошло дѣло въ-ладъ. Изъ этого вы видите, что я таки нахожу себя способнымъ писать, и хотя знаю, что немногіе видятъ, что и для чего я пишу, но для понимающихъ пишу. И еслибъ не язвительныя выходки самозванцовъ-цѣнителей, то я писалъ бы и порусски, какъ бы смогъ; но не желая дать поводу трунить надъ собою, не смѣлъ бы за русское взяться, еслибъ не вы; и еще принялся писать на особый ладъ, о чемъ изъясню ниже. При первой встрѣтившейся идеи, я тотчасъ пишу и тогда у меня все въ сторону, пока не окончу. Не черню никогда ничего, а прежде всего въ мысляхъ сложу планъ, характеры лицъ, ходъ дѣйствій одного за другимъ; разговоры же и прочее приходятъ во время писанія. В. А. Жуковскій, говоря со мною о "Дворянскихъ выборахъ", совѣтовалъ еще продолжать въ томъ же тонѣ и съ тою цѣлью. Когда же я изъяснилъ трудность составить изъ всей этой кутерьмы правильную драму, то онъ мнѣ совѣтовалъ помѣстить и развить все это въ романѣ, украсивъ и наполнивъ сценами изъ губернскихъ обществъ. Тутъ я уцѣпился за прежнюю мою мысль: добродѣтельныхъ людей, честныхъ чиновниковъ и вообще исполняющихъ свое дѣло, къ чему описывать? Въ порядкѣ идущія времена года, постепенное ихъ измѣненіе, польза, ими приносимая, какъ бы ни было все это описано, не займетъ насъ, потому-что мы сами все видимъ. Но ураганы, вырывки изъ порядка и всѣ необыкновенности: это должно описывать. Давно уже я приступилъ къ описанію жизни "Пустолобова", имѣющаго родныхъ по всѣмъ званіямъ. Онъ простачокъ, неполучившій образованія, чудно мыслитъ, будто понимаетъ дѣло,/ но превратно отъ общихъ разумѣній. Въ малолѣтствѣ остался сиротою. Его имѣніе разоряютъ судьи, опекуны; его развращаютъ, поручаютъ въ пансіонъ мадамъ Фил у; пансіонъ и потомъ дальнѣйшія его похожденія, участіе въ выборахъ и много-много... Сей сказки написалъ я первую часть и послалъ въ Москву. Тамъ на меня сильно напали; но когда Василіи Андреевичъ обнадежилъ меня, что они говорятъ пустяки, то я принялся писать и нагородилъ (при всемъ желаніи ускромить себя) шесть частей. Но при первой мысли я тотчасъ сообразилъ, что, по выходѣ этой книги, всѣ опекуны, судьи, содержатели пансіоновъ, предводители и всѣ описанныя мною, по именованіямъ лица, всѣ возстанутъ на меня. Здѣсь пречудный народъ! Вышла "Козырь-дивка" и судья сердится на меня, что онъ никогда бубликовъ не принимаетъ отъ просителей; за "Выборы" и теперь каждый исправникъ съѣсть меня готовъ. Въ "Новогодникѣ" вышла статья "Скупецъ" и всѣ додумываются, кого я это описалъ? Что же будетъ, когда выйдетъ сатира на всѣ злоупотребленія, дѣлаемыя людьми во всѣхъ званіяхъ? Я до-того испугался, что повторяю мои убѣжденія къ П. А. Корсакову, чтобъ отложилъ печатаніе вовсе. Вы видите и знаете, какъ я изъясняюсь и пишу; такъ изложена, безъ дальнѣйшаго старанія, вся повѣсть. Какое богатое поле ругателямъ-журналистамъ!
"Насмѣшки во всеуслышаніе, домашніе упреки (если не болѣе) -- это будетъ моею наградою! А мнѣ бы хотѣлось умереть покойно, чего лишусь, когда самое прямое, благородное мое стремленіе показать, отчего у насъ зло, будетъ осмѣяно и преслѣдуемо. Самоувѣренность не въ состояніи разогнать всѣхъ мрачныхъ мыслей.
"За разметаніе моихъ писаній не пѣняйте на меня. Все это вотъ какъ произошло. Графъ Бенкендорфъ отнесся ко мнѣ, прося статьи въ Альманахъ В. А. Владиславлева, на 1840 годъ, издававшійся съ благотворительною цѣлью. Я выслалъ. Вотъ отдѣльная статья. Другая оторвалась отъ цѣлаго, это отрывокъ отъ Пустолобова, который П. А. Корсаковъ разсудилъ помѣстить для свѣдѣнія, что будетъ цѣлое. Каковъ отрывокъ? Не знаю, не читалъ, за неимѣніемъ здѣсь и даже у меня альманаха. При приступѣ къ ***, безъ моего вѣдома, вписали меня въ сотрудники и потомъ уже спросили, чѣмъ я могу содѣйствовать? Что дѣлать, у меня было въ мысли описать малороссійскую жизнь, и воспитаніе, и обряды, и проч. и проч. старинное, чего уже теперь и слѣдовъ нѣтъ. Я имъ объявилъ, что будетъ "Халявскій". Они ухватились обѣими руками, просили выслать и предложили о вознагражденіи, что мнѣ получить? Я просилъ всѣхъ журналовъ русскихъ и для Анны Григорьевны Revue étrangère. Они поспѣшили меня удовлетворить. Я выслалъ имъ начало "Халявскаго". И самъ не знаю, помѣстятъ ли еще его и кстати ли онъ будетъ въ журналѣ; но дѣло сдѣлано. "Козырь-дивка" по обстоятельствамъ, въ-отношеніи посвященія, нужно было издать вовремя; но все осталось втунѣ, и я не знаю, кому и благодарить за изданіе! Явится за-дняхъ "Ганнуся" порусски; это спекуляція не моя, а книгопродавца здѣшняго, на что я и рукою махнулъ. Вотъ всѣ мои бродящіе, исключая театральныхъ: "Шельменка" и "Сватанья". Двѣ части повѣстей сами по себѣ. Вотъ и полный мой отчетъ, изъ него видно, что мало раскидано, и то по необходимости."
V.
28-го апрѣля 1859 г.
-- "О "Пустолобовѣ" рѣчь. Знаете ли, кромѣ огорченія отъ непріятности вамъ, чрезъ банкрутство П***, я обрадовался тому, что "Пустолобовъ" не будетъ печаться. И если возможно меня болѣе, нежели успокоить и одолжить -- отложите печатаніе его вовсе. Я не боюсь шмелей; я и уши заткну, я и уйду, чтобъ не слыхать; но близь насъ находящіяся блохи, клопы и прочая гадость, тѣ кусаютъ, или болѣе безпокоятъ до того, что мѣста не найдешь! журналистовъ не боюсь: они повѣрились, и каждый имѣетъ своихъ вѣрующихъ въ него. Но здѣшніе, домашніе, ежечасно встрѣчающіеся, опекуны, дворяне, судьи, предводители, полицейскіе, совѣтники, казначеи, содержатели пансіоновъ и всѣ поименованные характеры, коихъ лица, носящія званія сіи, примутъ на себя, и я отъ нихъ нигдѣ покоя не найду. Если вы коротко знаете разнокалиберный кругъ губернскій и толки по деревнямъ и въ уѣздныхъ сборищахъ, то вы согласитесь, что мои опасенія справедливы. Я писалъ, что, еще не читавъ и не видѣвъ статьи въ альманахѣ, а только изъ Сѣверной Пчелы узнавъ, что помѣщенъ "Скупецъ", всѣ спрашиваютъ меня: "На кого я мѣтилъ? не на того ли, не на другаго ли?" Сообразивъ все это и повѣривъ моему опасенію, полагаю, что и вы согласитесь отложить и не вооружить... чтобъ не ввели въ такой храмъ славы, что и все бросишь! Тутъ же не безъ того, въ журналахъ встрѣчаются замѣчанія, насмѣшки, порицанія, колкости -- все это моимъ умствующимъ здѣшнимъ подаетъ оружіе къ отмщенію, и я, вмѣсто удовольствія, увижу послѣдніе дни мои отравленными; въ каждомъ встрѣчающемся просто человѣкѣ, буду встрѣчать врага себѣ и преслѣдователя. Гдѣ же искомое во всю жизнь спокойствіе?... Много имѣю представить вамъ справедливыхъ опасеній отъ дѣйствій благоразумномыслящихъ; по остальное все постигаете и согласитесь со много! что надобно отложить. Если же, по какимъ-либо обстоятельствамъ, уже! отмѣнить печатанія невозможно, что дѣло пошло гораздо впередъ и сопряжено съ убыткомъ кому-либо значительнымъ; въ такомъ случаѣ, я просилъ бы и прошу убѣдительнѣйше, сколько можно, отвратить отъ меня гласно составленіе этой книги. Нельзя-ли въ заглавіи сказать: "издано, или составлено "X. Б. Ч. K. М." и тому подобными буквами, какъ лучше придумаете; или просто: "издано обществомъ" или что угодно -- что угодно, только бы не мое, или Основьяненка, имя было! Уже и альманачная статья покажетъ на меня; но отбрешуся, если въ полномъ изданіи закрыто будетъ! Еще бы я просилъ, разумѣется, когда уже невозможно пріостановить печатанія, чтобъ, не помню въ какой части, гдѣ одинъ изъ Пустолобовыхъ, производя слѣдствіе, танцуетъ кадрили и всѣхъ безъ разбора сажаетъ въ острогъ, пусть онъ будетъ не Иванъ Савичъ, а какъ-нибудь иначе перекрестите его. Ну ихъ совсѣмъ! Еще: когда настоящій Пустолобовъ служилъ у какой-то барыни, которая умничала и безпутно вела себя, сказано: что она не имѣла волосъ и носила парикъ; выключите эту примѣту. По справкѣ оказалось, что у одной барыни, вовсе не такой, какъ моя, не имѣется волосъ на головѣ и она носитъ парикъ; она меня съѣстъ, хотя, чортъ ее знаетъ, есть ли у нее волосы! И вообще все это похожденіе съ этою барынею, такъ какъ-то сухо и незанимательно. Пли бы и выкинуть его вовсе, или обработать и украсить чѣмъ интереснѣе. А что касается до губернскихъ чиновъ, такъ тамъ бѣда! Куда ни оборотись, всѣ будутъ ворчать. Вмѣсто губернскаго прокурора о экипажѣ, нельзя ли перемѣнить, стряпчій верхняго земскаго суда; совѣтника, къ которому явился Пустолобовъ для полученія мѣста, нельзя ли перемѣнить на секретаря намѣстническаго правленія, и проч. и проч., всего и не припомню. А полиція что скажетъ? А мелкое дворянство? Ужасъ, ужасъ и ужасъ! Однимъ-словомъ, доставите мнѣ больше, нежели одолженіе и успокоеніе, когда отклоните и возвратите мнѣ рукопись. Изъ нея можно будетъ выпускать отрывки для альманаховъ и въ журналы; по все это по выбору и обдѣланное. А все изданіе пусть бы шло послѣ смерти моей, чтобы я покойно дожилъ вѣкъ въ кругу своемъ. Благоразумію вашему и лестной дружбѣ вашей, такъ слѣпо доказанной, поручаю этотъ процесъ. Я изложилъ, хотя вкратцѣ, но намекнулъ на все, на всѣ опасенія отъ послѣдствій. Рѣшите дѣло, и я не буду апеллев а ть. Съ нетерпѣніемъ жду вашего заключенія, чѣмъ не отлагайте успокоить меня. Еще прибавлю: меньше бы я безпокоился, еслибъ какое-нибудь послѣдовало одобреніе свыше; тогда, видѣвъ вниманіе, можетъ-быть, прикусили бы языки; по кто же можетъ навѣрное знать? Еслибъ былъ здѣсь В. А. Жуковскій, онъ задалъ мнѣ эту тэму. Что бы онъ сказалъ? Взялся ли бы поддержать тамъ, гдѣ надобно? Итакъ, съ нетерпѣніемъ ожидаю ваше то мнѣнія; не замедлите къ успокоенію моему".