-- Давайте! весело подхватило общество.
Лица всѣхъ сіяли. Вечеръ лилъ потоки очаровательныхъ огней и, кажется, не хотѣлъ сходить съ неба. Даже дѣвицы Фіалковскія повеселѣли и какъ будто пополнѣли.
-- Вы, Сысой Иванычъ, первый назначайте: по чемъ кладете десятину пахатной земли? спросилъ я Свербѣева.
-- А по чемъ? Меньше нельзя, какъ сто цѣлковыхъ. Вѣдь это въ вѣчныя времена имъ отойдетъ.
-- Какъ это?! Полтораста.... сначала робко отозвались другіе голоса, а потомъ всѣ зашумѣли и никого уже нельзя было разслушать.
-- Меньше двухъ сотъ нельзя! кричала до охриплости и съ пѣной у рта незалѣченная до тѣхъ поръ, совершенно сморщенная старушка, безъ единаго зуба во рту и въ черномъ чепчикѣ съ плерезами:-- нельзя! какъ можно, и того мало... Вѣдь это наше, -- наше! Да говорятъ же вамъ -- наше!. Двѣсти! Меньше двухъ сотъ нельзя!
Я протестовалъ.
-- Подумайте; отъ васъ требуютъ правды. Гдѣ же слыханы такія цѣны? Вы на себя накличете бѣду, вызовете недовѣріе правительства....
Всталъ Инокреновъ.
-- Нѣтъ, ужъ па-а-звольте! Я это дѣло рѣшу: вотъ, напримѣръ, мой хлыстикъ; онъ стоятъ въ лавкѣ цѣлковый -- да купецъ-то можетъ за него просить хоть милліонъ! Спросъ мѣры не знаетъ. Когда я гостилъ у Шамиля, онъ одинъ разъ заговорилъ мнѣ чрезъ переводчика: Досифей, говоритъ, что можно, говоритъ, взять за мой архалухъ?...