Со мною ѣхалъ, въ качествѣ секретаря и землемѣра, а болѣе собесѣдника и пріятеля, изгнанный изъ службы и побывавшій въ Сибири, нѣкто Абрамъ Ильичъ Говорковъ. Его исторія коротка. Онъ былъ, лѣтъ пятнадцать тому назадъ, въ сосѣднемъ городкѣ Батогѣ квартальнымъ надзирателемъ и зналъ мѣстный край въ совершенствѣ. Однажды, во время его службы, явились къ нему судиться словесно два сосѣда, поспорившіе за сажень земли, перепаханной однимъ у другаго подъ огородъ. Мягкій сердцемъ и нравомъ, Говорковъ сталъ уговаривать спорщиковъ не допускать дѣла до суда, до бумагъ и канцелярскаго сѣмени, и помирилъ ихъ полюбовно. За эту счастливую развязку одинъ изъ тягавшихся, болѣе разумный, пришелъ къ Говоркову и, въ благодарность за избавленіе его отъ убытковъ тяжбы по суду, подарилъ ему телушку. Тѣмъ бы дѣло и кончилось. Но явился новый городничій, дока и живодёръ. При видѣ смиреннаго Говоркова, его сразу проникъ ознобъ и голодъ.-- "А! Говорковъ не возьметъ, не загребетъ, какъ слѣдуетъ; значитъ и не подѣлится!" подумалъ онъ, и рѣшилъ, его стереть съ лица земли. Дѣло обошлось простымъ доносомъ по начальству. Изъ губерніи явился слѣдователь. Квартальнаго призвали къ допросу. Послѣ разныхъ, то шутливыхъ, то иносказательныхъ дознаній, его спросили; "Вы взяли у мѣщанина Пивня въ подарокъ телушку за рѣшеніе тяжбы его съ мѣщаниномъ же Штондою?" -- "Взялъ".-- "Подтвердите показаніе своею подписью". Говорковъ росшмамя.-- "Ну, вы уличены во взяточничествѣ; собственное сознаніе -- лучшая улика!" -- "Да помилуйте, я взялъ вольный даръ; я взялъ по рѣшеніи тяжбы, какъ благодарность за избавленіе отъ спора по суду!" -- Извиненій не приняли. Говоркова смѣнили, предали суду и посадили въ тотъ же уѣздный острогъ, который онъ самъ, старанія ради передъ начальствомъ, незадолго передъ тѣмъ отдѣлалъ и украсилъ черезъ любившее его мѣстное купечество. Дѣло его тянули, тянули и кончили. Онъ приговоренъ былъ къ лишенію всѣхъ правъ состоянія и къ ссылкѣ въ Сибирь на поселеніе. И донынѣ тамошніе жители помнятъ тотъ неизгладимый изъ памяти, сѣренькій и влажный, осенній денекъ, когда всѣми чтимаго миротворца и защитника мѣстныхъ гражданъ, Абрама Ильича, вывели изъ острога, и напутствуемый слезами и мольбами глухо шумѣвшей кругомъ толпы, послѣ обычнаго молебна, онъ прошелъ сквозь ряды знакомыхъ лицъ, по пути въ ледовитую и грозно-невѣдомую ему Сибирь. "Эхъ, голубчикъ! Глянь-ка, глянь-ка! никакъ плачетъ!" говорили русскіе краснорядцы.-- "А со мной онъ того.... не разъ и въ преферансикъ игралъ!" говорили чиновники подобрѣе. Чубатые туземцы изъ малороссовъ молчали; но долго проталкивались они по улицамъ, сумрачно заглядывая въ лицо ссыльнаго и судорожно хватаясь за колья уличныхъ заборовъ и воротъ.... Ударилъ иной благовѣстъ. Разнеслась молва о коронаціи и о всепрощеніяхъ. Говорковъ получилъ право воротиться изъ Сибири. Безродный, холостой и неимущій, онъ, скрѣпя сердце, махнулъ рукой и пожелалъ, на счетъ казны по пересылкѣ, черезъ двѣнадцать лѣтъ, явиться опять въ родимый городъ. Онъ тамъ искалъ снова службы. Но онъ обманулся. Врагъ его, городничій, въ губерніи занималъ уже мѣсто вице-губернатора. Да и кромѣ того, во всѣхъ углахъ засталъ онъ такую кучу искателей -мѣстъ, всякихъ заштатныхъ и сверхъ-штатныхъ (тогда еще была манія къ службѣ непремѣнно коронной!) -- что онъ походилъ, помыкался снова по знакомому уѣзду, напрашиваясь въ его закоулкахъ на частную должность, -- и отъ души пожалѣлъ, что для канцелярско-бюрократическихъ надеждъ, покинулъ Сибирь, эту привольную, свѣжую страну, полную иныхъ болѣе жизненныхъ и смѣлыхъ обѣтованій. "Да и климатъ-то тамъ вовсе не такой, чтобы плохой!" говорилъ ои" въ утѣшеніе уѣзднымъ, обрюзглымъ и обабившимся консерваторамъ: "помилуйте; напримѣръ вотъ у васъ, въ ноябрѣ, бываетъ по 25 градусовъ мороза; а тамъ, на Амурѣ, виноградъ дикій созрѣваетъ! Вотъ что!..." Ко мнѣ въ собесѣдники онъ попалъ просто. Когда я, попавши по выбору гг. дворянъ въ депутаты, сталъ искать секретаря, изъ первыхъ явился Говорковъ. Почти слезно началъ онъ проситься на работу по такому важному дѣлу. Онъ много читалъ еще въ Сибири, у какого-то ссыльнаго; а въ уѣздѣ только и пробавлялся чтеніемъ.
Съ этимъ-то Абрамомъ Ильичемъ Говорковымъ я объѣздилъ много мелкопомѣстныхъ. Между прочимъ мы завернули въ много-владѣльческое село Сорокопановку.
-- А что же это однако за Сорокопановка? Вы и ее должны знать,-- спросилъ я Говоркова, когда мы спустились съ мѣловаго кряжа низенькихъ холмовъ, и поѣхали ровною, гладкою и раздольною южно-байракскою степью.
Изъ-сиза зеленые раскаты сѣнныхъ урочищъ кое-гдѣ пересѣкались черными полосами новой, бархато-пушистой пахати. Эти полосы иной разъ шли непрерывно или пестрѣли съ дальняго лога, какъ шахматная доска на зеленомъ полѣ. Коршуны медленно плыли въ небѣ, описывая широкіе круги. Изъ густаго, желтаго буркуна и синяго разлива пчелиной кашки, перемѣшанной съ кудрявыми, головатыми кустами травы, называемой холодокъ, глядѣли порою пугливыя головы дрохвъ. Скоро засвѣжѣло. Близки были поёмные берега свѣтлой и тихой рѣки Отавы. Лугъ, весь въ тростникахъ и озерахъ, шелъ по лѣвому ея берегу. Правый былъ гористый. Съ этого-то праваго берега приходилось намъ подъѣзжать къ Сорокопановкѣ. Но поля всё еще не прекращались. Ни лѣска, ни кургана, ни темнаго и глубокаго, лѣсистаго степнаго оврага, въ зной и въ тишину полудня оглашаемаго криками кукушекъ, горлинокъ и сѣрыхъ дроздовъ или неугомонныхъ сорокъ, въ то время, какъ остальная степь горитъ и мертвѣетъ, переливаясь одними свистами милліоновъ сусликовъ, да стрекотаніемъ зеленыхъ и розово-бирюзовыхъ стрекозъ. Ни одного облачка на небѣ. Только вдали гдѣ-то нахлобучилась бѣло-сизая туча, и наискось падаютъ изъ нея, какъ кисейныя полосы, ленты дождя... А это что? Не то овцы, не то дикіе гуси. Подъѣзжаемъ ближе. На зеленомъ раздольи, мѣрно выстроившись, ходитъ стая, головъ въ четыреста, журавлей... Вотъ они завидѣли насъ, остановились; всѣ головы вытянулись, всѣ слѣдятъ за нами. Но мы ихъ не спугнемъ. Они опять склонились и длинными носами, какъ сѣрыми кирками, долбятъ землю, должно быть подбирая стадо залегшей съ весны пѣшей саранчи, или житныхъ кузнечковъ...
-- Сорокопановка? заговорилъ Абрамъ Ильичъ: -- какъ мнѣ ее не знать! Какъ служилъ я въ земскомъ судѣ, не разъ сюда съ отдѣленіемъ и. подати ѣздилъ собирать. Да и въ эти два года побывалъ. Вотъ что Сорокопановка: тутъ испоконъ-вѣку живутъ малопомѣстные панки. Какъ будемъ ѣхать, увидите три лога, глубокихъ оврага. Гдѣ эти яры сошлись, тутъ и начинается Сорокопановка, все хатки да хатки, и въ каждой панъ съ паней и со своею дворней. Такъ жилось здѣсь еще при Екатеринѣ. Говорятъ, что шутникъ Потемкинъ поселилъ тутъ какихъ-то майоровъ, числомъ ровно сорокъ, за какое-то отличіе съ цѣлой арміей, и далъ всѣмъ дворовыхъ и землю. Село назвали сперва Майоровка; но въ простонародья, да и сами поселенцы прозвали потомъ свою деревню Сорокопановкой, отъ сорока панковъ, ея обитателей; такъ она и теперь зовется. И какой это все народъ забористый и съ гоноромъ! Еще дѣды ихъ, первые поселенцы, никому не давали проѣзду; а эти, хотя и кроткаго нрава, да все байбаки и себѣ-на-умѣ. Полиціи спуску не даютъ, однако же не буяны. Промежь нихъ мало грамотныхъ. Инаго даже и не отличишь отъ мужика. Пашетъ землю, ѣздитъ ямщикомъ. А спросишь,-- дворянинъ. У рѣдкаго больше двадцати-тридцати десятинъ земли; а дворня есть у каждаго. Господа и слуги ѣдятъ вмѣстѣ, даже иные живутъ въ одной хатѣ. Старинныя прозвища повывелись чрезъ браки. Иной выдалъ дочь, самъ умеръ, а зять на его мѣсто сѣлъ со-стороны. Другіе продали участки и выѣхали въ города. Но есть еще между ними и старые люди...
-- Чѣмъ-же они болѣе живутъ?
-- Такъ болѣе, ничѣмъ. Иной трубку цѣлый день куритъ, а лакей ее перемѣняетъ, да чешется у двери. Другой коньми торгуетъ,-- сущій цыганъ; даже кричитъ: "пидчеревай, шобъ бахтировала!" Барыни сѣютъ бакши, да огороды содержатъ; барышни гранъ-пассьянсъ на карты раскладываютъ, про жениховъ гадаютъ. Отставной подпоручикъ Поливеновъ хорошо съ гитарой Феню поетъ и танцуетъ. Неурядица у нихъ старинная. Ни кто не хочетъ уступить и покориться старшему. При мнѣ еще было судъ хотѣлъ завести у нихъ какое-нибудь начальство, да и сталъ въ раздумьи. Къ какому роду общества отнести такой поселокъ? Городъ не городъ, деревня не деревня. Будь это мѣщане, въ посадъ бы обратили; будь вольное крестьянское село, выбрали бы изъ обывателей голову, сотскаго или старшину тамъ какого-нибудь. А то вѣдь, что ни дворъ, то и помѣщикъ. Созовутъ жителей въ уѣздъ: -- "выбирайте себѣ голову или сотскаго!" -- "Вотъ еще, пойдемъ мы въ сотскіе! Мы дворяне!" -- И дѣлай съ ними, что хочешь. Такъ и не выбираютъ себѣ начальника. Шумъ, гамъ, -- наѣдетъ становой, такъ насилу и выберется: иной разъ и обывательскихъ лошадей не достанетъ, хотъ пѣшкомъ за десять-за пятнадцать верстъ въ казенную слободу иди. А тяжбы! Умеръ недавно тутъ внукъ секундъ-майора Хлюстенка; такъ за смертію его судъ прекратилъ двадцать восемь дѣлъ, начатыхъ все по искамъ его объ обидахъ. Есть тоже тутъ космополитъ вообще и отставной монахъ въ особенности Досифей Иванычъ Ипокреновъ. Вообразите: мущина въ косовую сажень ростомъ, руки какъ у тамбуръ-мажора, ноги, воротнички и галстухъ носитъ a l' enfant, постоянно небритый, и, обладая сердцемъ и нравомъ цыпленка, въ разговорѣ напоминаетъ пустую бочку, когда въ нее повѣетъ вѣтеръ и она гудить-бу-бу-бу-бу!... Онъ былъ кадетомъ, юнкеромъ въ отставкѣ; служилъ на Кавказѣ, бредилъ Марлинскимъ, воротился оттуда съ какою-то шашкой, неистово вращая зрачками и толкуя про черкесовъ. Потомъ вдругъ, облѣнившись снова у какого-то помѣщика на хорахъ во флигелѣ, готовился поступить въ монахи, одѣлся въ рясу, отпустилъ бороду и принялъ, съ четками въ рукахъ, величественно-внушающую наружность. Въ монастырѣ пробылъ онъ года четыре и опять преисполнился скукой. Поѣхалъ гостить снова къ какому-то сельскому жителю, на хоры, затянулся случайно трубочкой, очутился потомъ на охотѣ съ ружьемъ и когда на бывшей тутъ холостой пирушкѣ одинъ изъ мордатыхъ и усатыхъ капитановъ сказалъ ему: "Да полно тебѣ, старче Досифее, рясу-то носить, лучше ее скинь и надѣнь нашъ мундиръ!" Ипокреновъ тутъ же крикнулъ "ура", облачился въ гражданскую хламиду и на другой же день поступилъ въ уланы. Изъ него снова вышелъ бравый поручикъ. Скоро онъ получилъ эскадронъ и даже, какъ самъ онъ любилъ болтнуть, съ этимъ эскадрономъ онъ и француза побилъ, хотя тогда не было нигдѣ у насъ войны съ французами. Про Кавказъ и про свое монашество онъ тоже несъ разную Фантастическую чепуху: вездѣ у него играли роль таинственныя красавицы, низринувшія его въ бездну золъ. Но загадка просто разрѣшалась. Это былъ въ прямомъ смыслѣ слова -- добрый малый, лѣнтяй съ дѣтства и одолѣваемый скукой непосѣда въ зрѣлыя лѣта. Былъ потомъ онъ и управителемъ имѣній, и точильщикомъ, и строителемъ какой-то мельницы, и химикомъ, и гостемъ у разныхъ особъ. Попытался онъ, разумѣется, служить и въ ополченіи послѣдней войны, куда попала вся "бурная пѣна съ русскаго общественнаго пива" по выраженію одного уѣзднаго остряка. Служба была короткая и покойная, и онъ, при помощи банка и дьябелки, выѣхалъ изъ дружины въ каретѣ на лежачихъ рессорахъ. Но скоро снова прожился и хотѣлъ опять поступить въ монахи. Только святые отцы бѣжали отъ него за тридесять земель, какъ отъ непотребнаго козлища... Теперь онъ живетъ здѣсь у какой-то вдовы, ходятъ въ красной канаусовой рубашкѣ, съ тросточкой, сытъ и веселъ, съ тѣми же воротничками a l'enfant, и разрисовываетъ дѣтямъ хозяйки своей какія-то картинки, пополамъ съ суздальскимъ золотомъ... Я впрочемъ его люблю; это славный малый. Да вотъ и сама Сорокопановка!"
Я высунулся невольно изъ крытой нетечінки и велѣлъ остановиться.
Лѣвый берегъ Отавы простирался передъ глазами, весь затопленный плёсами еще недавняго половодья. Мы были на правомъ. Пока кучеръ отошелъ къ лошадямъ, мы стали Въ сторонѣ. Спутникъ мой запахнулъ свою гороховую шинелку, передернулъ на головѣ потертый клеенчатый картузъ и, уставя къ тремъ зеленѣющимъ оврагамъ свой красноватый носикъ, прищурился и улыбнулся.
-- Вотъ помѣщикъ Куличокъ, -- началъ онъ снова, тыкая пальцемъ въ воздухъ:-- высѣкшій сосѣда за карточный долгъ; а вотъ и его высѣченный сосѣдъ Бѣлопятый, про котораго остряки говорятъ, что когда его двѣ дочки, дѣвицы, поссорились на прогулкѣ по улицѣ за какое-то платье, будто бы выдуманное за границей, то сынъ одной изъ нихъ ушибся, споткнувшись о камушекъ.... А вонъ, гдѣ видны крылья мельницы, живетъ престарѣлая дѣвушка, писательница временъ массонства и украинскихъ альманаховъ, Любовь Вѣвцеславская, поклонница всякаго рода птицъ, пѣвчихъ и простыхъ, отчего ея домъ напоминаетъ собою лавку московскаго охотнаго ряда.