Былъ знойный полдень, когда мы песчаною отлогостью прибрежья рѣки От а вы, мимо сорокопановскихъ дворовъ, домиковъ и хатъ, мельницъ и огородовъ, въѣхали въ опушку дубовой густой рощи, снова взбиравшейся въ гору и примыкавшей къ общей столицѣ поселка. Въ этой рощѣ стояла глухая и невѣдомая міру усадьба Любовь Павловны Вѣнцеславской. Пробираясь между дубами и орѣшниками, между упругими ихъ корнями, издали мы замѣтили раза два мелькнувшую бѣлую крышу новаго тесоваго домика. Скоро въѣхали во дворъ. Куча какихъ-то зданій, амбарчиковъ, голубятенъ, кладовыхъ и погребковъ, стояла по сторонамъ двора. За низенькимъ, длиннымъ домомъ виднѣлся садъ, изъ котораго шли тропинки къ сорокопановскимъ дворамъ. Дворъ былъ чистъ, подметенъ и усыпанъ пескомъ. Среди двора прыгала, оставляя слѣды своихъ лапокъ, совершенно куцая ручная сорока, степенно и съ разстановкой, какъ круглый кубарь. На перилахъ крытой галлереи сидѣли двѣ ручныхъ совы. Туча голубей кружилась чуть-видная въ небѣ, винтомъ и въ разсыпку, спускаясь къ кровлямъ двора. Осины и орѣшины чуть трепетали листьями. На шнуркѣ вдоль галлереи висѣли десятки мѣшочковъ сушенныхъ травъ, распространявшихъ въ знойной тишинѣ равные полевые и лѣсные запахи. Мы остановились, какъ околдованные, и самъ назойливый обывательскій колокольчикъ, издавши неловкое теньканье, будто устыдился и замолчалъ... Въ припрыжку черезъ дворъ куда-то пробѣжалъ, какъ угорѣлый, огромнаго роста, черный голландскій пѣтухъ, -- Петька, какъ послѣ оказалось, постоянная жертва другихъ пѣтуховъ хозяйки.
Мы поглядѣли еще и пошли на крыльцо. Ни души не было тамъ; но вдоль стѣнъ и у дверей, до самаго потолка, шли клѣтки съ разными птицами. Голосистыя, мохнатыя, пестрыя, зеленыя, желтыя, кривоносыя, длинноносыя, сѣрыя, большія, малыя, чубатыя и всякія, сидѣли и порхали по разнообразнымъ клѣткамъ. Двѣ сойки, туземные украинскіе попугайчики, передразнивали собаку и воробья. Черный, старый воронъ, какъ сказочный суровый стражъ, стоялъ на порогѣ, въ шерстяныхъ красныхъ чулкахъ и уставя на воздухъ огромный носъ...
Мы прошли далѣе переднюю и еще какую-то комнату, въ цвѣтахъ. Залъ встрѣтилъ насъ низенькими комнатками, низенькими свѣтлыми окнами, какъ показалось намъ -- будто даже неправильно расположенными, и кучею картинокъ, ярко озолоченныхъ полуденнымъ солнцемъ. Здѣсь были западныя гравюры временъ Павла и Екатерины: иллюстрированная "Исторія Жильблаза", "Погибшая невинность Катерины Дуранси", "Малекъ-Адель", "Повѣсть о львѣ и дитяти" словомъ, десятки тѣхъ картинокъ, передъ которыми и теперь еще съ любопытствомъ я нѣжностію останавливаетесь вы, рѣдкій посѣтитель нашихъ мѣстъ, въ комнатахъ, гдѣ случайно зажились лица или преданіи прошлаго вѣка Украйны. Вышитыя подушки на кушеткѣ, вышитыя сидѣнья на стульяхъ, коврикъ съ индѣйцемъ и турчанкою у фортепьянъ -- дополняли картину.
Мы откашлялись. Сперва вбѣжала, кашляя также и волоча параличную ножку, престарѣлая, крохотная и совершенно-разслабленная бѣлая болонка, съ глазами, дочиста заросшими длинною шерстью. За нею вошла престарѣлая и тоже будто не слишкомъ здоровая, востроносенькая и худенькая хозяйка, сѣдая, съ волосами, сзади подобранными на гребень, а напереди въ видѣ серебрянныхъ завитковъ, съ ридикюлемъ на рукѣ и въ зеленомъ ситцевомъ платьѣ, узоръ котораго представлялъ смѣсь цвѣтовъ розмарина и оленьихъ головокъ съ золотыми рогами.
-- Извините, господа, что я васъ заставила ждать! заговорила мелкопомѣстная барыня.-- Я совершенно догадываюсь о причинѣ вашего пріѣзда.
Съ этимъ словомъ она присѣла, приглашая и насъ садиться возлѣ себя. Мы обмѣнялись привѣтствіями и поясняли ей подробнѣе нашу цѣль.
-- Ахъ, помилуйте, очень рада! Помилуйте, я никогда во прочь! Я всегда готова была; я даже покойнику Котляревскому и Квиткѣ, когда они издавали украинскіе журналы, говорила, что надо дать свободу вашимъ крѣпостнымъ людямъ. Квитка даже мое одно стихотвореніе тогда хотѣлъ помѣстить объ этомъ. Очень рада, господа, дать вамъ отвѣты на все. Вотъ видите, какою анахореткой я здѣсь живу. Съ той поры, какъ кончила курсъ въ пансіонѣ, я уже сорокъ-два года здѣсь живу безвыѣздно, среди сада и цвѣтовъ, среди цвѣтовъ и моихъ птичекъ... Люди! Эй! Палашка, Ѳеська, Петрусь!...
И на крикъ ея дребезжащаго голоска явились въ дверяхъ корридора три или четыре веселыхъ и улыбающихся головы. Полныя, здоровыя, румяныя лица слугъ такъ и говорили: "жизнь наша великолѣпная, ѣдимъ и спинъ мы вдоволь; и будутъ ли такъ хороши наши дни послѣ, какъ теперь, у этой рѣдкой, хотя и исключительной пани?..."
-- Кофею! Да отпречь лошадей господъ чиновниковъ.
-- Мы не чиновники, вмѣшался Абрамъ Дльичъ: -- они по выбору, а я частно занимаюсь землемѣрствонъ!