Кутежи с уличными шалопаями, сидение по целым дням перед бычачьими и петушиными боями в Колизее, ужины с убранными в браслеты и кольца красавицами, посещение местных палат и скачек на искусственных, движимых сжатым воздухом лошадях и прочие развлечения до того замотали и вскружили голову Порошину, что он, и без того слабый здоровьем, окончательно выбился из сил.
Он особенно потом помнил свой последний день, проведенный в 1968 году.
В этот последний, роковой, седьмой день, в последние часы, минуты и секунды, перед условным досадным пробуждением, Порошин, -- как он это ясно вспоминал впоследствии, -- бешено и злобно хохоча в глаза какому-то французскому академику, раздражительно-едко повторял:
-- Вы все изобрели и все выдумали! Надо вам отдать честь! Вы испытали и несете на себе иго евреев и китайцев, а летать по воздуху все-таки не сумели и не изобрели... Достигли этого все-таки русские, русские, русские!..
Озадаченный французский академик только на него поглядывал.
-- Притом... что у вас за нравы, извините, и какой цинизм во всем. Хоть бы эти костюмы у ваших женщин... ха-ха! Одни кольца да запястья, как у дикарей...
-- Но, позвольте, -- вмешался француз, -- вы хоть и русский, но разве и у вас не введены такие же моды? Париж и теперь по этой части законодатель. Откуда же вы, что этого не знали и этому удивляетесь?
-- Я с Крайнего Севера, из Колы, -- смешавшись, продолжал Порошин. -- Да не в том дело, хоть бы и у нас вы ввели такую же распущенность! Далее... Вы вконец убили девственность и невинность невесты, -- уничтожили святую роль матери. Все женщины у вас кокотки, да, кокотки! знаете это... древнее слово?
-- Не слышал.
-- У вас во всем невообразимый, разнузданный и дикий произвол страстей.