-- Он там... один... туда, к гробнице, должна я идти туда...
Иуда заступил ей дорогу, пытливо посмотрел в глаза, словно затканные паутиной, и сказал:
-- Хорошо, я пущу тебя, чтобы ты окончательно оплакала его, но на рассвете ты должна уже вернуться сюда, понимаешь?
-- Понимаю, -- ответила она глухо.
-- Ну, так помни...
Она шла, опустив голову, стройная, как пальма, гибкая, как лань. Волны разметавшихся волос, как золотые искры, падали на плечи и спину.
-- Мария моя, -- следя за ней жадным взглядом, шептал Иуда. Он вернулся в хижину, развел огонь, поставил разогреть котелок с заплесневелой кашей. Никогда уже больше не буду есть этого, -- усмехнулся он, отбросил пустой горшок, сел на пороге и замечтался о будущих удачах и богатстве.
В его глазах богатство росло, как на дрожжах: дела шли как нельзя лучше. От великолепных замыслов удачных спекуляций голова горела, как в огне. Грезились собственные корабли, баржи, многочисленные караваны, конторы и фактории во всех концах земли, толпы подчиненных, рабов, тюки, полные золота. Увлекаясь своими мечтами, он уже видел себя вместе с Марией в драгоценной лектике. Он слышал хвалебный гул толпы, прославляющий богатство Иуды и красоту его жены. Лицо Иуды приняло важное выражение, на губах появилась добродушная улыбка, и он качал из стороны в сторону рыжей головой, словно отвечая на приветствия толпы.
-- Все недурно кончается, -- подумал он, оглянулся вокруг и посмотрел на небо.
Луна уже гасла, кое-где еще мелькали звезды, тянуло легким предрассветным ветерком.