Мария была, как в лихорадке, металась и бредила. По отрывистым словам, вырывавшимся у нее из уст, видно было, что на нее нахлынули воспоминания прошлого... Она повторяла имена матери, Марфы, Лазаря, звала их к себе ласкательными, уменьшительными именами. Иногда нежная улыбка появлялась у нее на губах.
Постепенно она успокоилась, волосы золотистой волной окутали ее всю, и она спокойно уснула.
-- Вставай, Мария, -- услыхала она на закате голос Никодима, -- пора уже двигаться в путь. По песку пустыни пойдешь босиком, ибо ножки твои в наших сандалиях были бы как в лодках. Оденешься в мой плащ, а потом мы купим тебе одежду и обувь.
Мария вздрогнула, села и долго смотрела на Никодима, как будто бы снова его узнала.
-- Никодим, оставь меня здесь, тут мне хорошо... у меня нет сил возвращаться к суете и шуму мира.
-- Мария, -- резко прервал ее Никодим, -- и ты, ты это говоришь, ты, возлюбленная учителя, ты хочешь отклониться от его дела! Ты не знаешь, что творится на свете. Я повторяю тебе, что посев учителя растет, с трудом разрастается среди народа израильского, но зато роскошно принялся среди язычников. Общины во славу его существуют во всех концах земли...
-- Как это его? Разве он является в этих общинах? -- оживилась Мария.
-- Будто бы видят его некоторые... так говорят, по крайней мере, -- Что, в обычном своем виде или как слабый дух? -- и она возбужденно смотрела ему в глаза. -- Я не знаю, сам я его не видел, но апостол наш слышал его голос.
Мария тихо вздохнула, закуталась в плащ и пошла вперед.
На западе догорало темно-красное солнце в веере ярких лучей, и волосы Марии, падавшие вдоль плаща, казалось, горели в этом огне.