-- Мария, стой. Ты, вероятно, наступила на острый камень, сядь, мы посмотрим твои ноги.
Но она шла, не останавливаясь, словно охваченная неведомой силой, когда же ученики догнали ее и остановили, то она окинула их непонимающим взглядом, губы ее жалобно задрожали.
-- Идите, идите, -- говорила она, и прижала к устам полные крови руки. Плащ скатился с плеч, и спутники ее с ужасом увидели, что левая грудь Марии несколько обвисла и вся в крови, которая струей катилась на бедра.
-- Что с тобой, Мария? -- воскликнул испуганный Никодим, сорвал с себя полотняную тунику и стал рвать ее на полосы, чтобы перевязать раны.
Но Мария вырвалась у него из рук, -- Не трогай меня, -- проговорила она поспешно, -- не видишь разве, что это не мои, а возлюбленного учителя моего раны, что это течет не моя, но его сладкая кровь, -- и глаза ее стали тихими, ясными, а лицо приняло небесное выражение.
Никодим стоял, точно в столбняке, а потом побледнел, упал на колени и, воздымая руки к небу, заговорил в экстазе:
-- Воистину правду говорит эта святая женщина, такие же раны были у него, когда мы сняли его с креста.
Испуганные ученики упали лицом вниз, а Мария равнодушно посмотрела на них, отвернулась и пошла дальше.
Она уже отошла довольно далеко, когда ученики поднялись и робко, тревожно осмелились взглянуть на изменившееся лицо диакона. Долго продолжалось общее молчание, наконец, задумавшийся Никодим очнулся, беспомощно развел руками и сказал:
-- Что делать теперь, ведь непристойно, чтобы эта святая кровь лилась на публичных дорогах.