Он посоветовал мне написать по стихотворению на имя каждого цветка и для лилии взять звуки "ел", "ал", "ала", цитируя свое -- "белей лилей, алее лала, была бела ты и ала"40. Потом он стал говорить, что вот, люди жалуются, когда приходится ходить босиком, считают это признаком большой нужды, а вот ему -- всякая обувь кажется тяжестью, и он был бы рад ходить по теплой земле и травам босиком. Я заметила, что в нашем климате не больно много теплой земли и трав, тем более что была уже холодная осень, а мое испорченное воображение уловило в тот вечер в словах Сологуба какое-то игоресеверянинское кокетство -- давно никому не нужное.
Между тем Александра Николаевна41 нашла мне комнату в их доме, рядом с квартирой Ольги Николаевны42. Я ужасно намерзлась в своей предыдущей комнате и, узнав, что предлагаемая комната очень тепла, ни за что не хотела ее упустить. Я говорила всем знакомым, что нашла комнату, потому что перед тем всех просила сообщать мне, если где-нибудь сдается комната. Я в первую голову сказала об этом В. П. Калицкой, так как она очень деятельно искала для меня комнату. Тогда Вера Павловна пришла ко мне и сказала, что все говорят -- я выхожу замуж за Сологуба. Я хохотала до боли в животе, так как никак не думала, что кому-нибудь может это прийти в голову. Тогда она стала меня убеждать, что сам Федор Кузьмич это думает и чтобы я "заглянула в свое сердце и честно решила, могу ли я дать ему то счастье, которого он достоин". Я ужасно перепугалась -- сказала ей, что и не заглядывая знаю, что не смогу, и надеюсь, что Федор Кузьмич этого никогда не думал. Я знала Веру Павловну как человека очень неуравновешенного, экзальтированного и способного создавать ни с чем несообразные фантазии. Я была уверена, что ничего подобного Федор Кузьмич не мог думать, как умный человек.
На другой день после переезда я пила у них чай с Александрой Николаевной, и Федор Кузьмич спросил меня, что я ответила Вере Павловне, "когда она меня спросила, как я смела переехать в этот дом"? Я довольно резко ответила, что Вера Павловна такого вопроса не ставила и не было "такой ситуации или такой конъюнктуры", при которой она бы могла меня так спросить.
"Ситуация или конъюнктура" -- это сказал Федин в речи на общем собрании в Союзе, и я повторила, просто пародируя его. Тогда Федор Кузьмич стал определять, что такое "ситуация" и что "конъюнктура", и, недовольный своими определениями, стал искать в энциклопедическом словаре, а мы занялись всякой болтовней с Александрой Николаевной.
Начались вторники у Федора Кузьмича.
На одном из первых так ругали Блока, как я уже записала, что я ушла. На остальных -- Борисоглебский читал большими дозами свой роман "Топь". Я редко слышала чисто литературные суждения Федора Кузьмича. В большинстве случаев это были парадоксальные "по поводу". Помню, как он говорил о "приеме скольжения", который характерен для прозы Пушкина, где писатель не останавливается на подробностях (толстовских морщинках и тому подобном), а скользит, не давая зрительных образов, он находил этот прием у Борисоглебского в рассказе "Про меня и про моего друга"43 и подчеркивал ценность словесного образа над зрительным.
Когда я передала ему, что Маршак хочет прочесть ему главы из "Республики Шкид"44 и что мальчики-авторы очень читали и ценили Сологуба, он сказал мне: "Ну, если мальчики читают Сологуба, сразу видно, что они дефективные. Нормальные люди читать Сологуба не станут".
Позднее он говорил мне, что ожидал бо?льших ужасов от "Шкид", что это не дефективные мальчики, а какие-то примерные институтки, поэтому книга -- фальшивая. То ли бывало в прежних училищах, да бывает, конечно, и теперь.
Помню, как Борисоглебский читал свою пьесу про современную молодежь и Федор Кузьмич очень ее хвалил за правдивость и умность характеристики современной молодежи и называл крупным произведением.
Он говорил очень долго о современной молодежи, а когда кончил, я задала вопрос Борисоглебскому, почему он написал четвертое действие, если развязка произошла уже в третьем. Кого надо -- посадили в тюрьму, пары переженились, и перелом в душе героя произошел уже в третьем действии. А в четвертом только сидят за столом и обмениваются словами "передайте мне горчицу" , "не откупорить ли бутылку?" и так далее, а действия уже никакого нет. Борисоглебский, который не выносит ни малейшего замечания, стал очень ругаться и с запалом говорил, что есть два типа художников, одни нарисуют картину, покроют ее лаком и тогда покажут публике, а другие говорят -- "смотрите, как я работаю" и на глазах у публики кладут последние мазки и оставляют недоделанности, чтобы был ясен весь процесс работы.