Нынешнее поколение не может представить себе всю силу этого народного восторга. Воспоминание славной Отечественной войны все более и более заслоняется другими славными делами в жизни России. Но тогда Отечественная война была событием дня. Живы были деятели ее, живы были пострадавшие от нее, жертвовавшие, кто своим состоянием, кто жизнию своих детей и близких. Народ веровал, что Наполеон был тот антихрист, о котором пророчествует апокалипсис и пришествие которого предвозвестила страшная небесная звезда с хвостом: знал, что он побежден его царем благословенным, и при встрече этого победителя, этого царя-ангела, как тогда часто называли Александра, им овладел неизъяснимый восторг.
С прибытием двора началась и наша служба. Государь, не желая, чтобы мы оставались вовсе без учебных занятий, приказал причислить нас к школе колоновожатых генерала Муравьева. Туда каждое утро в придворной карете привозили камер-пажей, свободных от дворцовой службы.
Прежний Кремлевский дворец был малопоместителен. Для великого князя с супругой было приготовлено Троицкое подворье, где помещение, хотя было просторнее, чем в Павловске, но не особенно роскошно. Вся императорская фамилия обедала почти ежедневно у императрицы Марии Федоровны; тут же обедало семейство герцога Виртембергского, брата императрицы.
Герцог Александр Виртембергский был тогда начальником путей сообщения. Это был молчаливый, плотный мужчина с красным лицом и с шишкою на лбу, почему и прозвали его герцог Шишка. Семейство его составляли -- его супруга, герцогиня Антуанетта, два сына. Александр и Эрнест, состоявшие -- один в кавалергардском, другой в конногвардейском полках, и дочь принцесса Мария. Она была крестница императрицы, которая ее очень любила и всегда называла ma biche. Принцесса Мария была очень молода, свежа. Гибкость и стройность ее стана, застенчивость и какое-то особенное выражение пугливости во взоре точно напоминали свойства лани. Все камер-пажи влюблялись в нее, как тогдашние юноши умели влюбляться -- идеально, восторженно. Сидя за обедом возле великого князя Михаила Павловича, она все время краснела, улыбалась, слушая его шутки и каламбуры. Обедали за круглым столом; возле императрицы Марии Федоровны, по правую руку, сидела императрица Елисавета Алексеевна, по левую -- император, подле него -- великая княгиня, великий князь, потом семейство герцога. Возле императрицы Елисаветы князь Михаил Павлович. Служить за этим фамильным столом было для меня наслаждением. Стоя за стулом великой княгини, я мог не только любоваться императором, но мог слышать каждое его слово, даже одиночный разговор с великой княгиней. Она напоминала ему свою мать, прелестную Луизу, королеву прусскую, которой он был предан до ее смерти. Может быть это воспоминание усиливало то рыцарское, нежное, задушевное обращение, с которым он относился к великой княгине.
Император в это время был особенно занят выполнением своего обета, возвещенного манифестом 25 декабря 1812 г., воздвигнуть в Москве храм во имя Христа Спасителя как памятник славы России, как молитву и благодарение искупителю рода человеческого за искупление России. Молодой академик Александр Лаврентьевич Витберг, восторженный до мистицизма артист, воспламенился этой идеей: не будучи архитектором, он горячо принялся изучать архитектуру, трудился, чертил, перечерчивал и наконец представил план, который, при религиозном настроении императора, ему особенно понравился. По этому величественному плану храм должен был состоять из трех частей и символически изображать и тройственность христианского догмата, и воплощение Спасителя. Нижний храм был храм тела -- он предназначался быть отечественной гробницей всех падших героев 12-го года -- врытый в гору он был темен, дневной свет проникал в него только из второго храма через образ рождества, писанный на стекле. Средний храм -- храм жизни, посвященный памяти жизни Спасителя на земле и деяниям апостолов. Верхний был храм духа вечности; покрытый колоссальным куполом, он был весь в свету, и на главном восточном окне сияло изображение воскресения Христа. Этот гениальный проект был утвержден Александром. Искали места для постройки храма. Сначала предполагали поставить его в Кремле, потом на Вшивой горке, наконец Витберг указал на Воробьевы горы, что одобрил император и назначил закладку этого великолепного храма на 12 октября -- годовщину освобождения Москвы от французов [ Напечатанные разрядкой строки в подлинном манифесте, составленном А. С. Шишковым, написаны собственноручно императором Александром I. См. в "Русской Старине" 1870 г. изд. первое, т. I, стр. 146 -- 147 ].
В этот день войска были расставлены от Кремля до Воробьевых гор. Император и великие князья были верхами. Обе императрицы и великая княгиня в карете выехали из дворца и в 10 часов прибыли в церковь Тихвинской Божией Матери, в Девичьем монастыре, на Девичьем поле. После литургии начался крестный ход до места заложения чрез понтонный мост, наведенный на Москве-реке. Пространный выем, сделанный в Воробьевых горах, показывал то место, где должен был возвышаться храм. Здесь же была устроена площадка для двора и духовенства. Император Александр, утверждая краеугольный камень основания этого храма, быть может, и сознавал, что он не увидит окончания его, но мог ли он допустить мысль, что этот, столь дорогой для него памятник, будет воздвигнут по другому плану. Колоссальному проекту Витберга не суждено было осуществиться!
Император после закладки храма сделался особенно доволен и весел. За обедом храм был предметом разговора. Император пояснял план его, говорил о приношениях, которые на постройку его стекались со всех сторон. Особенно его радовали незначительные приношения бедных людей и видимое всеобщее сочувствие к его мысли. Были приношения и с оговоркою. Так, Павел Григорьевич Демидов прислал 211 империалов с тем, чтобы на эту сумму был сооружен из чистого золота напрестольный крест лучшей работы, обещаясь за работу заплатить особенно.
Во все время пребывания царской фамилии в Москве происходили разные празднества. 17 ноября был дан бал московским дворянством. Любопытен как образчик красноречия и настроения того времени отчет самих московских дворян о своем бале, напечатанный в "Московских Ведомостях".
Заявление Московской губернии дворянства:
"По сему толико вожделенному случаю собрание милостивых государей дворян было столь многочисленное и радостное, столько же торжественное и примечательное: ибо ни слабость здравия, ни чрезвычайные какие-нибудь удерживающие обстоятельства, ниже самое угасающее пламя жизни в преклонных летами особах, не могли преградить сердечного их стремления быть на сем великолепнейшем торжестве; но все оное устранено, все оное забвенно, кроме сего единого, раздающегося в глубине сердца чувства радости, что августейший монарх их посещает и что они должны тещи во стретение ему. Одушевляясь сим восхитительным чувствием, один другого упреждают на пути сем, а самое собрание изображало бесчисленное, но единое семейство, в котором не токмо глубочайшая старость со младостию, великие заслуги со вступающими на путь чести, но и имевшие уже счастие видеть государя с не видавшими его соединились и, как бы единую душу имея, единое стремление и единый восторг изображали, да насладятся толико вожделенным счастием зреть у себя угощаемую ими августейшую особу, которая души и сердца их наполняет".