Главный начальник военно-учебных заведений, в. к. Константин Павлович жил в Варшаве и ни разу не посетил корпуса.
Заступающий его место генерал Клингер занимался немецкою литературою и писал философские романы. Это был человек желчный, сухой, угрюмый, один из первых писателей реальной школы в Германии. Директор корпуса, генерал Гогель, был членом ученого артиллерийского комитета -- и как артиллерист более интересовался пушками-единорогами, нежели пажами. Инспектор классов полковник Odé de Sion, французский эмигрант, любил более хорошее вино, хороший обед и свою масонскую ложу, в которой он занимал место великого мастера. Иногда, в послеобеденные часы, пред тем, чтобы отправиться в ложу, приходил он в классы и там, где не было учителя, садился подремать на кафедре. Один наш гофмейстер, полковник Клингенберг, был к нам близок и жил нашею жизнию. Это быль душа-человек, простой, ласковый, симпатичный, хотя крикливый. Пажи любили, уважали и боялись его, но круг его деятельности был ограничен наблюдением за порядком и приготовлением пажей к военной службе.
По окончании утренних уроков, в 12 часов собирались пажи в небольшую рекреационную залу, строились по отделениям, приходил очередной ежедневный караул из десяти пажей, барабанщика и камер-пажа, являлся Клингенберг и делал развод по всем правилам тогдашней гарнизонной службы. Караулом командовал дежурный по корпусу камер-паж. Эго было единственное фронтовое образование пажей. Не было ни одиночной выправки, ни ружейных приемов, ни маршировки, кроме маршировки в столовую, причем пажи немилосердно топали ногами. Правда, летом один месяц посвящался обучению фронта, -- но это было больше для камер-пажей, которые, как офицеры, командуя маленькими взводами в пять рядов, с большим старанием изучали тогдашний мудреный строевой устав и все трудные деплояды с контрмаршем и построение анэшекие. Что же касается до научного образования, то в то время и мы, как и все, по меткому изречению Пушкина, учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь [ Суждения о бывших начальствующих лицах пажеского корпуса не совсем справедливы, равно как суждения о преподавании наук, по крайней мере в сравнении с тем, что было во время моего пребывания в корпусе. Конечно, тогдашнее образование учеников стояло гораздо ниже уровня теперешнего, но все-таки оно не было так ничтожно, как говорит о том автор записок. Примеч. Гр. В. Ф. Адлерберга 1-го ].
В пажеском корпусе науки преподавались без системы, поверхностно, отрывочно. Из класса в класс пажи переводились по общему итогу всех балов, включая и балы за поведение, и потому нередко случалось, что ученик, не кончивший арифметики, попадал в класс прямо на геометрию и алгебру. В классе истории рассказывалось про Олегова коня и про то, как Святослав ел кобылятину. Несколько задач Войцеховского и формулы дифференциалов и интегралов, вызубренные на память, составляли высшую математику. Профессор Бутырский учил русской словесности и упражнял нас в хриях и других риторических фигурах. В первом классе у камер-пажей был даже класс политической экономии. "L'économie politique -- читал морской чиновник, эмигрант Тибо, на французском языке -- est une science, d'aprés laquelle les richesses se forment, se distribuent, s'accroissent ou diminuent chez les nations; ces quatres grands phénomènes de la richesse résultent du concours de diverses circonstances, qui feront le sujet des titres suivants"... Это красноречивое начало курса политической экономии осталось у меня еще в памяти до настоящего времени, служа доказательством того метода заучивания наизусть, которому держались наши педагоги.
Чиновник горного ведомства, Вольгсмут, читал нам физику, -- но также без системы и не умея придать ей никакого интереса. Почти каждый класс его начинался тем, что пажи окружали его и просили, чтобы в следующий класс он показал фокусы. Вольгсмут сердился, говорил, что это не фокусы, а физические опыты. Пажи не отставали, пока он не соглашался с условием, чтобы на необходимые для этого издержки было приготовлено 3--5 рублей. Эти деньги собирались складчиной, но не иначе как медными. Когда на следующий класс являлся Вольгсмут с пузырьками и машинками, пажи сыпали на стол свои пятаки, а он, краснея, конфузясь, торопливо собирал их, завязывал в платок и прятал в угол кафедры. Как теперь вижу эту жалкую фигуру в черных лосинных панталонах, в синем мундире с засаленным, вышитым бархатным воротником и вечно жующую фиалковый корень.
Но если преподавание наук было отрывочно и вообще слабо, то нравственное настроение пажей было особенно замечательно. Почти все сыновья аристократов и сановников -- пажи из своих семейств приносили в корпус и укоренили тогдашний лозунг высшего общества "noblesse oblige" и щекотливое понятие о "point d'honneur". Гордясь званием пажей, они сами более своего начальства заботились, чтобы между ними не допускался никто, на кого бы могла падать хотя тень подозрения в каком-нибудь неблаговидном проступке. Не так страшно было наказание, ожидавшее виновного от начальства, как то отчуждение, тот остракизм, которому неминуемо подвергался он среди своих товарищей. Во время этой опалы товарищи не приближались к нему, не говорили с ним. Только маленькие пажи-задиры, вертелись около него, дразнили, а он должен был молчать и терпеть. В первое время моего пребывания случилась известная печальная история о пропаже табакерки, в которой были замешаны пажи Баратынский, впоследствии поэт, Ханыков и Преклонский. Пока шло официальное разбирательство этого дела, окончившееся для них солдатскою шинелью, они оставались в Пажеском корпусе, но все пажи отшатнулись от них, как преданных остракизму нравственными судом товарищей. К Баратынскому приставали мало, от того ли, что считали его менее виновным, или от того, что мало его знали, так как они был малообщителен, скромен и тихого нрава [ См. статьи: " Е. Баратынский по бумагам Пажеского корпуса", "Русская Старина" 1870 г., т. II, стр. 201 -- 207, и заметку сына поэта, там же, стр. 315 - - 317 ]. Но много досталось от пажей Ханыкову, которого прежде любили за его веселые шутки, и Преклонскому, который был известен шалостями и приставанием к другими.
Телесное наказание составляло редкое исключение. Во все время пребывания моего в корпусе мне пришлось только один раз присутствовать на такой экзекуции, я был уже камер-пажем. В рекреационную залу собрались пажи к разводу, куда (к немалому удивленно всех) явился и генерал Клингер. Прочитали приказ о наказании пажа Л. розгами. Сторожа привели его из карцера, принесли розги и скамейку. Клингер все время молчал, а когда Л. раздевали и клали на скамейку, -- вышел из залы. Тогда пажи бросились с шумом на сторожей и освободили Л. Но Клингер был недалеко. Он возвратился, схватил первого попавшегося ему пажа, втащил в средину и, тряся его за воротник, закричал: "Mais savez vous qu'on brûle pour cela". Пажи отбежали и построились по отделениям; восстановилась тишина. Л. положили на скамейку, началась экзекуция и Клингер ушел, не промолвив более ни одного слова. К чему он относил свою угрозу, осталось неизвестно: к восстанию ли пажей или к вине Л., а вина его, как говорили, была та, что он, желая в воскресенье выйти из корпуса, сам написал записку от имени родственника, к которому отпускался.
Эти записки об отпуске много стесняли пажей. В корпусе было известно, кто к кому отпускался во время праздников и без записки от того лица не давали позволения выходить. Кроме того, пажи нигде не должны были показываться без сопровождения слуги или кого-нибудь из родственников. Только камер-пажи имели право оставлять корпус без записок, ходить по улицам без провожатого и сидеть в креслах в театре.
Между моими воспоминаниями о нашем житье-бытье в Пажеском корпусе, я считаю не лишним упомянуть и о посещениях корпуса графом Аракчеевым. Эти посещения были вызываемы нахождением в корпусе Шумского, поступившего в пажи как родственник Аракчеева, хотя, -- когда мы находились с ним вместе в пансионе Коленса, -- он назывался Федоровым. Аракчеев часто приезжал в корпус по вечерам; молчаливый и угрюмый, он приходил прямо к кровати Шумского, садился и несколько минут разговаривал с ним. Не очень-то любил Шумский эти посещения... [ О Шумском смотри в "Русской Старине" изд. 1875 г., т. XII, стр. 113 -- 122 ]
1 мая 1817 года, я был произведен в камер-пажи.