Обращая къ христіанству огнемъ и мечемъ народы Западной и Средней Европы, Римско-Католическая церковь постановляла однимъ изъ догматовъ не допускать перевода Евангелія на языки ихъ. Распространялась христіанская вѣра широко во всѣ стороны, но не глубоко проникала она въ сердца людей, не знакомящихся съ ея божественнымъ источникомъ. Для нихъ живы были языческія преданія -- завѣтъ многихъ доблестныхъ поколѣній, освящающія общественную жизнь, благословляющія и утверждающія домашній быть; и побѣда на полѣ битвы не изгоняла этихъ вѣрованій изъ тайника души. Борьбу съ ними надо было вести словомъ на языкѣ народномъ, и мѣрная рѣчь поэзіи представлялась въ неграмотной средѣ единственнымъ могущественнымъ орудіемъ не противорѣчащимъ уставамъ Римской церкви. Передать всю повѣсть Евангелія въ эпической поэмѣ, которую народъ зналъ бы и полюбилъ бы на мѣсто отцовскихъ сагъ и пѣсней, вотъ подвигъ, за который взялись Латинскіе миссіонеры, благочестивые и восторженные сочинители "Криста" и "Геліанда," вышедшіе можетъ быть сами изъ народа въ ряды католическаго духовенства. Принятіе апокрифическихъ сказаній обогащало разсказъ и удовлетворяло народному воображенію. Такъ мало помалу кругъ христіанскаго эпоса расширялся жизнеописаніемъ Божьей матери и повѣстью о воспитаніи Христа, въ видѣ вступленія въ Евангеліе, заключеніемъ котораго являлись картины Страшнаго Суда я свѣтопреставленья и исторія христіанской церкви въ лицѣ знаменитѣйшихъ ея подвижниковъ, преимущественно соотечественниковъ новыхъ христіанъ. Поэтическія эти сказанія, принявшія на правомъ берегу Рейна болѣе эпическій, на лѣвомъ болѣе драматическій характеръ, бережно переписывались духовенствомъ для назиданія паствы, и сохранили до тѣхъ поръ свое значеніе, покуда западные народы, протестуя ересями и расколами, не добыли себѣ Евангелія на родномъ языкѣ.
Въ нашемъ отечествѣ борьба была далеко не такъ равна. Бѣднѣе рисовалась языческая миѳологія въ воображеніи Славянина, менѣе поэтическихъ сказаній поражало съ колыбели слухъ его. И противъ нихъ возстало во всей своей силѣ Евангеліе, понятное всякому въ родной рѣчи. Нечего было духовнымъ лицамъ и просвѣтителямъ сочинять христіанскія эпопеи блѣдныя передъ игрой языческаго воображенія, ничтожныя передъ высокой простотой и Евангелія. За эту безполезную работу духовенство не принималось. Но что ему казалось излишнимъ для его цѣлей, въ томъ нуждался народъ, и, проникаясь постепенно христіанскими преданіями, онъ основывалъ на нихъ свою поэзію. Можетъ быть съ участія, но не подъ руководствомъ духовенства, издалъ онъ цѣлый рядъ поэтическихъ произведеній, и въ тоже время пѣвцовъ, чтобы пѣть, хранить и развивать ихъ. Какъ въ древней Греціи рапсоды, пѣвцы эти обходили Славянскую землю изъ края въ край, куда только вели ихъ благочестивое любопытство и случай, куда зазывали добрые люди. Недостаетъ у насъ доселѣ данныхъ для самой поверхностной исторіи каликъ перехожихъ и слѣпыхъ старцевъ; знаемъ только, что они были съ тѣхъ поръ какъ Русь себя помнитъ, что они есть и теперь; что лить все рѣже встрѣчаются они, что все бѣднѣе становится кругъ принимающій, слушающій и любящій ихъ. Самое пробудившееся недавно любопытство къ ихъ пѣснямъ и усердіе собирать оны и передавать печати -- признакъ близкой смерти духовнаго общества бродящихъ слѣпцовъ, которыхъ не связало ни крѣпостное право, ни полицейскіе порядки, но которыхъ убьютъ распространеніе грамотности и дешевыя книжки.
Слушая по церквамъ Евангельскую повѣсть, народъ не имѣлъ нужды въ пѣсенной обработкѣ ея сполна. Онъ воспѣлъ лишь тѣ эпизоды, которые его глубже Поражали, передалъ самую суть ея въ родныхъ, задушевныхъ звукахъ. Что изъ Евангелія, изъ ученія церкви переходило въ его сознаніе, что полюбилось ему въ нихъ, то облекалъ онъ въ свою мѣрную рѣчь и завѣщалъ пѣвцамъ своимъ на вѣчную память. Пѣсни или стихи ихъ дѣлятся сами собой на нѣсколько цикловъ, круговъ, въ которыхъ глубокая мысль связываетъ всегда въ одно цѣлое разнообразныя картины и повѣсти. Три событіи, служащія основой Христіанской религіи -- паденіе въ Адамѣ человѣчества и искупленіе его воплотившимся словомъ Божіимъ, распятымъ за насъ Христомъ -- составляютъ свой кругъ стиховъ объ Адамѣ, о Рождествѣ Христовомъ и о распятіи; рѣдкіе стихи о Богородицѣ относятся всегда къ этимъ событіямъ жизни божественнаго ея Сына. Но указывая на таинство искупленія и на пути къ спасенію, христіанство ограничивается той частью жизни человѣка, которую онъ свободной волей можетъ исправить, предоставляя наукѣ и времени отвѣчать на всѣ вопросы о прошломъ и будущемъ, внушаемые человѣчеству любопытствомъ и любознательностью и не ведущіе прямо къ цѣли религіи. Самоувѣренное язычество отвѣчало однако на вопросы о началѣ міра, о концѣ его. Неудовлетворенный новымъ ученіемъ народъ перетянулъ свою старую космогонію въ новую жизнь, и смѣшавъ языческія съ христіанскими преданіями создалъ стихи о голубиной книгѣ, о Страшномъ Судѣ и т. п. Тѣсно съ ними сталкивается другой крутъ -- о концѣ жизни не міровой, а человѣческой, стихи о смерти, ея могуществѣ и безпощадности, стихи о томъ, что ждетъ душу за гробомъ, что спасаетъ или губить ее въ этой жизни. Не у человѣка только была борьба со грѣховнымъ началомъ, была она и у цѣлаго народа: борьба съ отступающимъ лишь шагъ за шагомъ язычествомъ, позднѣе борьба уже христіанскаго общества съ не-христями востока, на которую обречена была Русь, въ которой она истощила страшный запасъ силъ, въ которой заслуга ея передъ міровымъ судомъ исторіи; и вотъ новый кругъ стиховъ, воспѣвающихъ борьбу одинокого христіанина, порой слабаго младенца, съ толпою татаръ и чудовищъ, побѣждаемыхъ не оружіемъ, а вѣщимъ словомъ, могучимъ знакомъ таинственной силы.
Но гдѣ же ручательство въ истинѣ, въ глубокомъ значеніи этихъ стиховъ? Въ самихъ пѣвцахъ. И они свидѣтельствуютъ о себѣ, вѣщіе провѣдники русскаго народа, вѣрные носители его задушевныхъ мыслей, вѣрованій и воспоминаній, безсознательные часто провозвѣстники неизвѣстной имъ пропаганды, они свидѣтельствуютъ о своей духовной общинѣ, какъ основана она Христомъ Богомъ, оставившимъ имъ земное наслѣдство своего Имени, какъ поддерживается она въ ихъ преданіяхъ, какъ прославлена она многими частными подвижниками и добрыми страдальцами Господа ради. Не на одной Русской землѣ ищутъ они себѣ примѣровъ и не въ ней одной узнаютъ свою братію; широко раскинулась эта святая братія по всѣмъ народамъ и по всѣмъ вѣкамъ, гдѣ только страдали люди, умѣли любить и молиться. Поетъ русскій калика-перехожій и про обиженнаго братьями Іосифа, сына Израилева, и про Іосифа Царевича, возлюбившаго пустыню, и про Евангельскаго Лазаря и про Алексія, сына вельможи Римскаго. Не смыслъ созданнаго народнаго миѳа надо искать и разгадывать въ этихъ простыхъ разсказахъ, заимствованныхъ почти всегда изъ близко знакомыхъ намъ источниковъ; а долженъ занять насъ образецъ. полюбившійся народу, картины ямъ предпочтенныя, чувства, которыя онъ вдохнулъ въ избранный имъ ликъ.
Постараемся въ настоящемъ изслѣдованіи познакомиться съ русскими стихами объ Алексіѣ Божіемъ человѣкѣ, съ источниками откуда это преданіе почерпнуто, съ характеромъ, которое оно имѣло первоначально и которое получило въ устахъ слѣпаго калики.
Въ концѣ IV-го вѣка, менѣе ста лѣтъ послѣ признанія христіанства государственной религіей и прекращенія преслѣдованій за вѣру, когда не охладѣло еще усердіе мучениковъ, но уже нельзя было имъ въ циркѣ свидѣтельствовать о любви своей Богу, пламенныя чувства новообращенныхъ искали другаго образа выраженія: Алексій, сынъ богатаго римскаго патриція, посвятилъ всю жизнь добровольному мученію -- нищетѣ ради Христа. Едва достигнувъ мужества, онъ бросаетъ отцовскій домъ, живетъ милостыней по папертямъ христіанскихъ церквей и волею Божіей или голосомъ сердца призванный обратно на родину, умираетъ въ послѣднихъ рядахъ отцовской челяди никѣмъ не узнанный, пока наконецъ оставленное имъ завѣщаніе не обличаетъ его происхожденія.
Примѣръ этотъ былъ неодинокій.
Армянинъ Алексій Мосиле, мужъ дочери Ѳеодоры и но ней императоръ Византійскій, бросилъ тайно престолъ и заперся въ Виѳимскомъ монастырѣ. Молодой вельможа Іоаннъ Каливита (Calybita) бросилъ тайкомъ отцовскій домъ въ Константинополѣ, жилъ нищимъ, потомъ монахомъ въ Виѳиніи и наконецъ три года провелъ незнакомымъ подъ кровомъ отца.
Но изъ всѣхъ этихъ типовъ смиренія полюбился болѣе легендѣ и народу самый ранній, сынъ Евфиміана, Алексій, человѣкъ Божій (въ латинской церкви исповѣдникъ -- confessor), причисленный къ лику святыхъ. Точно опредѣлить время его жизни нѣсколько трудно. Профессоръ Массманъ, въ своемъ любопытномъ сочиненіи {Sanct Alexius Leben in 8 gereimten mittelhochdeutschen Behandlungen, -- nebst geschichtlicher Einleitung, so wie deutschen, griechischen und lateinischen Anhängen, herausgegeben von Hans Ford. Mattmann. Quedlinburg und Leipzig. Druck und Verlag v. Gottfr. Basse, 1843. Въ собраніе: Bibliothek der gosammten deutschen Nationallitteratur von der ersten bis auf die neuere Zeit, neunter Band.} по этому предмету, служившемъ намъ источникомъ и руководствомъ, тщетно перебираетъ разныя хронологическія данныя и называемыхъ въ житіяхъ св. Алексія современниковъ. Упоминаемый въ греческихъ редакціяхъ житія архіепископъ римскій Маркіанъ никогда не существовалъ {Ad fuous aancti deducit Pontificem Rom anum mere commentitium et ex sno sei ex ejuadem urti ingenii fabulntoris cerebro conflctnm (Boilund. 349, IV).}. Большинство редакцій называютъ архіепископомъ Римскимъ Иннокентія I при кончинѣ Алексія, нѣкоторые списки -- Сирикія при рожденіи его. Хотя Сирикій совпадаетъ съ царствованіемъ Ѳеодосія Великаго, покровителя отца и дяди Алексіевыхъ, лицъ вполнѣ историческихъ, но между избраніемъ Сирикія (384 г.) и кончиной Иннокентія (477 г.) едва прошло 33 года, между тѣмъ какъ Алексій прожилъ около 50 лѣтъ. Восточный императоръ Аркадій никогда не бывалъ въ Ромѣ; очевидно имя его, связанное историческими воспоминаніями съ именемъ брата, вслѣдъ за послѣднимъ вошло въ житіе. Такимъ образомъ изъ являющихся въ житіи историческихъ личностей достовѣрны только императоръ Гонорій и папа Иннокентій I, свидѣтеля богопрославленной кончины Алексія, которая падаетъ, слѣдовательно, между 403 и 417 годами.
Точныхъ историческихъ указаній про Алексія мало. Какое-то старое описаніе города Рима упоминаетъ при описаніи, церкви св. Алексія о постановленномъ въ ней Фамиліею Sabelli алтарѣ съ надписью: подъ этой ступенью въ отцовскомъ домѣ блаженный Алексій, благороднѣйшій изъ Римлянъ, принятый не какъ сынъ, но какъ бѣдный пришелецъ, провелъ 17 лѣтъ трудную и нуждающуюся жизнь, и здѣсь же со счастіемъ отдалъ чистѣйшую душу Творцу своему въ 414 году при папѣ Иннокентіѣ I и Гонноріѣ и Ѳеодосіи И императорахъ (Массм. 43). Съ этой надписью связано преданіе (Malhaeus Vecchiazzain), что Евфиміанъ (отецъ Алексія) былъ изъ семейства Савелліевъ potentissimos baro Avcnlini, гдѣ стоялъ прежде домъ этого семейства, на мѣстѣ теперешняго монастыря св. Вонифантія и Алексія (Mass., Acta SS. Boiland.).