(Д. II, сц. 1.)
Въ драмѣ слышенъ и голосъ материнской страсти, безсильный и пронзительный голосъ женщины среди невнимательныхъ мужскихъ силъ. Видимъ и жалость суровыхъ вооруженныхъ людей къ гибели ребенка. Только это да еще патріотизмъ Фалькенбриджа, хотя полный самохвальства, но искренній и глубокій,-- вотъ единственные слѣды человѣческой добродѣтели и красоты, которые можно открыть въ вырождающемся мірѣ, изображенномъ Шекспиромъ. Жалокъ и конецъ, какъ все предшествовавшее. Король лежитъ отравленный, совершенно поглощенный физическими страданіями,-- страданіями, оставляющими мало промежутка для какихъ-либо угрызеній совѣсти, если бы даже одеревенѣлая нравственная природа преступника и была способна на подобныя болѣе благородныя страданія:
Я -- какъ перомъ написанныя строки,
И сушитъ ихъ мой внутренній огонь.
И корчится исписанный пергаментъ.
(Д. V, сц. 7).
II.
Намъ не за чѣмъ здѣсь изслѣдовать: принадлежатъ ли Шекспиру какія-либо доли первой части Генриха Vі, и если оно такъ, "то какія именно доли" принадлежатъ ему. Драма эта вообще принадлежитъ къ до-Шекспировской школѣ. Геній Шекспира въ воспроизведеніи исторіи впервые ясно высказывается во второй и третьей части Генриха VI. Авторъ первой части не становится выше уровня тѣхъ личностей, которыя онъ создаетъ; онъ имѣетъ сильныя предубѣжденія противъ однихъ и предается лирическому увлеченію при восхваленіи другихъ. Но въ изображеніи характеровъ Короля; Глостера, Іорка, Гичарда, въ послѣднихъ частяхъ трилогіи, вполнѣ проявляются шекспировское безпристрастіе и шекспировская иронія. Шекспиръ не чувствуетъ ненависти къ королю Генриху; онъ, на сколько возможно, даже расположенъ къ нему; онъ только говорилъ такъ же ясно и опредѣленно, какъ это обнаружилъ самъ историческій фактъ, что этотъ слабодушный угодникъ на англійскомъ престолѣ былъ несчастіемъ для страны и для своего времени, несчастіемъ, которое по силѣ уступало лишь тому, если бы мѣсто Генриха занималъ столь же слабодушный король-преступникъ.
Когда начинается драма, славные дни царствованія Генриха V уже прошли, но воспоминаніе о нихъ сохранилось въ сердцахъ и въ могучихъ мышцахъ лордовъ и графовъ, окружающихъ короля. Лишь тотъ, кто долженъ былъ бы болѣе другихъ дорожить этимъ наслѣдствомъ славы и могущества, не сознаетъ великой отвѣтственности и великихъ преимуществъ своего положенія. Онъ остается холоденъ къ великимъ планамъ; его высшая цѣль остаться безупречнымъ. Въ немъ нѣтъ ни жадности, ни честолюбія, тѣмъ не менѣе онъ проникнутъ эгоизмомъ, именно, эгоизмомъ робкаго благочестія. Онъ добродѣтеленъ лишь отрицательно, потому что въ немъ нѣтъ энергической основы мужества, изъ котораго могло бы развиться героическое благочестіе. Изъ боязни сдѣлать что-нибудь дурное, онъ опасается сдѣлать и то, что хорошо. Не таковы качества, приписываемыя ближайшимъ спутникомъ "вѣрнаго и истиннаго", который въ своей праведности "правосуденъ и воинственъ".Генрихъ бездѣятеленъ въ присутствіи зла и плачетъ. Онъ хочетъ, чтобы одежды его остались чистыми; но одежды воиновъ -- угодниковъ Божіихъ, которые не боятся запачкаться въ борьбѣ, сіяютъ высшей и болѣе яркой чистотой. "Очи его были, какъ пламя огня, и на главѣ его было много вѣнцовъ... И воинства небесныя шли вслѣдъ за нимъ на бѣлыхъ коняхъ, облаченныя въ виссонъ бѣлый и чистый" (Апокал. XIX, 11--14). Эти небесные воители имѣютъ на землѣ своихъ представителей, но Генрихъ не былъ однимъ изъ нихъ. Ревность къ дѣлу должна проявиться прежде милосердія, и затѣмъ, когда выступитъ милосердіе, оно проявится какъ самоотверженіе. {J. H. Newman. Verses on Various Occasions, p. 60.} Но Генрихъ былъ чуждъ ревности къ дѣлу; онъ любезенъ къ людямъ, но не любилъ людей.
Есть доля ироніи въ той сценѣ, какою начинается вторая часть Генриха VI. Суффолькъ (Ланцелотъ этой трагедіи {Ланцелотъ одинъ изъ героевъ поэмъ цикла Артура; онъ -- любовникъ королевы Дженевры. Прим. перев. }) привезъ изъ Франціи принцессу Маргариту, и въ радости безупречнаго короля, когда онъ цѣною двухъ съ трудомъ завоеванныхъ провинцій пріобрѣтаетъ эту страшную жену, которая "спеленаетъ его, какъ ребенка" (Генр. VI, ч. II; д. I, сц. 3.), {А. Л. Соколовскій переводитъ "мальчика", но это не точно именно здѣсь, для "baby". Прим. перев.} есть нѣчто жалкое, нѣчто трогательное и нѣчто смѣшное. Отношеніе короля къ Маргаритѣ въ продолженіе всей драмы тонко и глубоко задумано. Онъ льнетъ къ ней, какъ къ чему-то болѣе сильному, чѣмъ онъ самъ; онъ боится ея, какъ школьникъ боится строгаго учителя: