Генрихъ неспособенъ выступить противъ этихъ грозныхъ личностей и потому, надѣясь на Бога, который все сдѣлаетъ къ лучшему, онъ удаляется изъ парламента, проливая слезы и оставляя Глостера на произволъ судьбы:
Милорды, поступайте, какъ вы сами
Признаете за лучшее, какъ будто-бъ
Я самъ былъ здѣсь, средь васъ.
(Д. III, сц. 1).
Когда Генрихъ узнаетъ о смерти дяди, онъ падаетъ въ обморокъ, онъ подозрѣваетъ, что съ благороднымъ старикомъ поступили преступно, но судъ принадлежитъ Богу; возможно, что его подозрѣніе ложно; какъ ужасно было бы, если онъ запятналъ бы чистоту своего сердца ложнымъ подозрѣніемъ; да проститъ ему въ такомъ случаѣ Богъ! Такимъ образомъ, успокаивая свою боязливую, раздраженную совѣсть, Генрихъ неспособенъ дѣйствовать и оставляетъ вещи идти ихъ путемъ.
Эта болѣзненная щепетильность совѣсти, отличающая Генриха VI, въ то время, какъ онъ забываетъ высшія обязанности своего сана, заставляетъ его размышлять съ безпокойствомъ, на сколько дѣйствительно его право на престолъ, право, перешедшее къ нему отъ дѣда чрезъ великаго побѣдителя при Азинкуртѣ. Онъ обращается отъ Іорка къ Барвику, отъ Барвика къ Нортумберлэнду, не зная самъ, что думать. Клиффордъ смѣло разрубаетъ узелъ, и мужество Генриха возстановляется:
Славный Генрихъ!
Законны ли твои права иль нѣтъ,
Я все-жъ клянусь служить тебѣ защитой.