О бѣдныхъ короляхъ.
(Д. III, сц. 2).
То онъ рисуетъ картину, какъ Богъ шлетъ "войска заразъ", чтобы наказать похитителя трона, то уступаетъ Болинброку и привѣтствуетъ своего "доблестнаго брата". Онъ и гордъ, и смирененъ, и храбръ, и трусливъ; но все это -- и гордость, и смиреніе и храбрость, и трусливость,-- все это лишь страсти, проявляющіяся въ грезахъ.
Но Шекспиръ придалъ образу Ричарда нѣкоторую прелесть. Если бы міръ, насъ окружающій, не былъ міръ реальный, къ которому серьезные умы должны обращать свои аффекты, мы могли бы открыть въ Ричардѣ нѣкотораго рода неопредѣленную привлекательность. Въ немъ есть какая-то особенная пылкость; не обладая нисколько настоящею царственною силою, онъ сознаетъ чутьемъ, въ чемъ должна бы собственно состоять царственная сила; не будучи истинно религіознымъ, онъ проникнутъ блѣдною тѣнью религіозности. Къ тому же немногіе изъ насъ отрѣшились отъ нереальныхъ побужденій. "Много надо времени, чтобы прочувствовать и понять вещи такъ, какъ онѣ есть; мы привыкаемъ къ этому только постепенно" {John Н. Newman. Parochial and Plain Sermons. "Unreal Words" vol. V, p. 48.}.
Въ какое безцвѣтное промежуточное состояніе между адомъ и раемъ перейдетъ душа, подобная душѣ Ричарда, послѣ его смерти? Мученья ада и наслажденья рая назначены лишь тѣмъ, которые имѣли серьезныя качества. Ричардъ былъ не что иное, какъ красивый призракъ. Нѣтъ ли какого-нибудь призрачнаго, невещественнаго міра духовъ, предназначеннаго для сантиментальныхъ личностей, для мечтателей и для дилетантовъ? Ричардъ, какъ будто исчезъ изъ міра; Болинброкъ какъ-будто не только отнялъ у него его власть, но и посягнулъ на его личность, похитилъ у него и умъ. и волю. Ричардъ открываетъ, что онъ не что иное, какъ тѣнь; но самое это открытіе имѣетъ уже въ себѣ что-то чуждое реальности и призрачное. Не служитъ ли символомъ чего-то, похожаго на это, сцена съ зеркаломъ? Передъ тѣмъ, чтобы окончательно сложить съ себя королевское достоинство, съ своей страстью къ "ложно-поэтическому паѳосу {Kreyssig.}. Ричардъ хочетъ еще разъ взглянуть на свое изображеніе и увидѣть на своемъ лицѣ морщины, прорѣзанныя перенесеннымъ имъ горемъ. Болинброкъ, сдерживая свое презрѣніе, велитъ принести зеркало. Ричардъ смотритъ и видитъ, что горе не измѣнило ни его прекрасныхъ губъ, ни лба. Тогда онъ восклицаетъ:
Въ немъ все еще оттѣнокъ бренной славы.
Столь бренной, какъ и самое стекло.
и бросаетъ на полъ зеркало.
И, какъ оно, готовой разлетѣться
Въ единый мигъ на тысячу кусковъ.