V.
Болинброкъ говоритъ мало въ драмѣ "Ричардъ II"; но мы съ самаго начала чувствуемъ, что главная сила сосредоточена въ немъ. Онъ обладаетъ всѣми элементами могущества, но въ немъ нѣтъ ничего непосредственнаго, безсознательнаго. Онъ неустрашимъ, но его храбрость управляется разсудкомъ; онъ никогда не доходитъ до того могучаго, боеваго безумства, которое мы встрѣчаемъ у грека Ахилла или у англичанина Генриха, сына Болинброка. Онъ честолюбивъ, но его честолюбіе не есть то неудержимое желаніе проявить свою волю въ мірѣ и обнаружитъ пламенную энергію, которое мы видимъ у Ричарда III; нѣтъ -- это честолюбіе, добивающееся опредѣленной цѣли, и оно можетъ быть сдержано до тѣхъ поръ, пока эта цѣль сдѣлается достижимою. Онъ старательно добивается расположенія дворянства и народа, и ему это удается, потому что, имѣя въ виду лишь свою цѣль, онъ не гнушается никакими средствами; но въ немъ вовсе нѣтъ задушевности и потому его никто не любить. Онъ дѣйствительно грозенъ; его враги описываютъ Англію истомленной подъ гнетомъ Болинброка (д. I, сц. 1), и онъ сознаетъ свою силу; но въ его природѣ не заключается еще иного запаса громадной силы, которой онъ не сознаетъ. Всѣ его способности хорошо согласованы и помогаютъ одна другой; его не смущаетъ какая-либо борьба противорѣчивыхъ стремленій и симпатій. Онъ рѣшился завладѣть престоломъ и не чувствуетъ къ королю никакой личной непріязни, на которую ему пришлось бы тратить свою энергію; онъ лишь нѣсколько презираетъ короля. При сверженіи Ричарда, онъ старается причинить ему какъ можно меньше страданія; онъ сдерживаетъ Нортумберлэнда, который раздражаетъ и возбуждаетъ короля требованіемъ прочесть обвинительные пункты. Болинброкъ силенъ, а потому и не жестокъ {Mezières, Shakespeare ses Oeuvres et ses Critiques, стр. 205. Vorlesungen über Shakespeare, т. I, стр. 194 (1874).}. Онъ обдумываетъ, когда для увеличенія его силы надо употребить милосердіе и когда -- строгость. Онъ способенъ простить Омерле, который впослѣдствіи будетъ сражаться за сына Генриха при Азинкуртѣ и храбро погибнетъ за него. Онъ способенъ отправить въ почетную ссылку епископа, который, вѣрный принципу наслѣдственности, отрицаетъ право Генриха на престолъ. Но Бюши, Грина и подобныхъ имъ государственныхъ паразитовъ Генрихъ поклялся искоренить и уничтожить. Въ то самое время, когда онъ прощаетъ Омерле, онъ непреклонно подписываетъ смертный приговоръ своему собственному зятю.
Болинброкъ стоитъ за честь Англіи не со страстной преданностью, а обдуманно, какъ бы это была его собственная честь. Въ характерѣ Генриха нѣтъ ни одного безконечнаго элемента, но это -- сильный характеръ въ его опредѣленности. Когда онъ достигаетъ цѣли своего честолюбія, онъ ставитъ себѣ новыя цѣли, но это не какія-либо высшія и дальнѣйшія цѣли сравнительно съ тѣмъ, чего онъ уже достигъ; его честолюбіе занято теперь тѣмъ, чтобы крѣпко удержать то, чѣмъ онъ завладѣлъ съ такою энергіей. Онъ старается управлять Англіею, какъ онъ управляетъ "чудною лошадью" Ричарда II:
Великій Болинброкъ сидѣлъ на чудномъ
И огненномъ конѣ, который, будто
Гордясь своимъ хозяиномъ, шелъ тихой
И медленною поступью.
(Рич. II, д. V, сц. 2).
"Даже въ его политикѣ -- какъ вѣрно замѣтилъ Гэдсонъ -- онъ обладалъ въ значительной мѣрѣ тою широтою взгляда, которая отличаетъ государственнаго человѣка отъ обыкновеннаго политика". Практическій складъ его ума позволилъ ему усвоить условія даннаго случая и распорядиться сообразно этимъ условіямъ. У Генриха нѣтъ и слѣда болѣзненной фантазіи Ричарда (что не слѣдуетъ смѣшивать съ воображеніемъ). Точно также онъ никогда не высказывается. Такъ какъ у него всегда въ виду реальные предметы, то его слова цѣлесообразны и имѣютъ вѣсъ безъ всякаго усилія съ его стороны. Въ сценѣ низложенія Ричарда, пока король даетъ волю своей фантазіи и сплетаетъ всѣ частности своего положенія въ причудливыя арабески, Болинброкъ не выказываетъ нетерпѣнія. Само собою разумѣется, что рана, которую онъ наноситъ Ричарду, должна дать гной: "Вы отреклись короны добровольно?" "Скажите же, согласны-ль вы отречься" (Рич. II, д. IV, сц. 1). Этими короткими, рѣшительными фразами Генрихъ спокойно настаиваетъ на своемъ. Въ позднѣйшей сценѣ, когда Омерле бросается къ ногамъ короля и признается въ своей измѣнѣ, когда Іоркъ, быстро перенесшій свою преданность отъ сверженнаго короля къ его преемнику, горячо обвиняетъ своего сына, а герцогиня на колѣняхъ умоляетъ его простить,-- Генрихъ позволяетъ волнѣ страстей пѣниться у его ногъ. Онъ уже принялъ рѣшеніе и знаетъ, что сейчасъ можетъ укротить эту бурю. "Прошу васъ, встаньте, тетушка!" -- "Прошу васъ, встаньте!" "Прошу васъ, встаньте, тетушка!" вотъ все, что сначала Генрихъ можетъ сказать въ промежуткахъ между этими страстными обращеніями; затѣмъ измѣнникъ прощенъ и вѣрный подданный пріобрѣтенъ навсегда. "Его прощаю я, какъ въ небѣ жду прощенья для себя". "Свидѣтель Богъ, что я его прощаю отъ всей души! (Рич. II, Д. V, сц. 3).
Однако, успѣхъ Болинброка неполонъ, хотя онъ достигъ на столько успѣха, на сколько могли дать ему его способности, и не упустилъ ничего изъ-за небрежности или распущенности. Не задолго до своей смерти, когда онъ, наконецъ, сошелся съ своимъ сыномъ, онъ могъ признаться: