Успѣвшею увидѣть двѣсти разъ
Годичное вращенье солнца; черви
Священные шелкъ дали для него,
И этотъ шелкъ окрашенъ влагой, взятой
Изъ дѣвственныхъ сердецъ прекрасныхъ мумій.
(Д. III, сц. 4).
Дездемона, послѣ спокойной обычной дѣвической жизни къ Венеціи, гдѣ она только и слышала одинъ трогательный романъ своей служанки Варвары и ея пѣснь объ "Ивѣ", сама теперь дѣлается участницей романа, слишкомъ изумительнаго, слишкомъ страстнаго и слишкомъ чуждаго ея существу, чтобы этотъ романъ внушалъ ей что-либо другое, кромѣ ужаса. Нѣтъ ничего удивительнаго, что въ своемъ смущеніи она боится объявить мужу, что этого талисмана не могутъ нигдѣ найти. Она позволяетъ себѣ минутную, поверхностную ложь, но въ сущности остается постоянною и вѣрною сердцемъ; ни тревога, ни потрясенія, ни изумленіе, ни страшная для нея перемѣна всего окружающаго не колеблетъ въ ея сердцѣ ни на минуту преданности мужу. Если она обманула Брабанціо, какъ онъ говоритъ въ своемъ гнѣвѣ, если она уклонилась отъ правды, когда дѣло шло о платкѣ, то Дездемона искупаетъ эти неискренности, впрочемъ, не смѣлымъ, чистосердечнымъ признаніемъ -- такъ смѣло встрѣчать затрудненія Дездемона не въ силахъ -- но еще одной ложью, священной ложью, которую шепчутъ ея уста передъ тѣмъ, какъ онѣ умолкнутъ на вѣки!
Эмилія. Кто-же
Убійца вашъ?
Дездемона. Никто; сама... прощай!