Едва врагъ, его опутывающій, навелъ на первую мысль о подозрѣніи, какъ Отелло съ нетерпѣніемъ требуетъ доказательства, и всякая отсрочка для него невыносима. Почему? Не потому, конечно, чтобы онъ торопился убѣдиться въ невѣрности жены, но, скорѣе, потому, что онъ не хочетъ, чтобы страстное желаніе вѣрить въ ея чистоту обманывало его и доставляло ему блаженство въ то время., какъ ему предстоитъ, можетъ быть, тяжелое мученіе.
Но какой главный выводъ этого трагическаго разсказа? Главное нравственное значеніе заключается въ контрастѣ двухъ личностей -- Яго и его жертвы. Яго, одаренный проницательнымъ умомъ и многосторонне развитый въ области пороковъ Италіи, пользуется по своему успѣхомъ въ мірѣ, гдѣ отсутствуетъ всякая добродѣтель, всякая красота. Отелло, при своей дикой невинности и при своемъ царственномъ величіи души, долженъ перестать существовать въ то мгновеніе, когда въ немъ исчезаетъ вѣра въ чистоту и добро, которыя были для него высшими и самыми реальными вещами въ жизни, и, если бы онъ остался жить, его жизнь сдѣлалась бы для него жестокимъ мученіемъ. Шекспиръ принужденъ признать, что самоубійство есть восторженное проявленіе энергіи, что это продолжительное мученіе есть наслажденіе сравнительно съ плотскою, мертвенною жизнью такой души, какъ душа Яго. Благородная натура попала въ сѣти, въ силу своего благородства. Яго подозрѣваетъ жену во всякихъ низостяхъ, но это подозрѣніе не оказываетъ другого дѣйствія, какъ только усиливая его злобу. Яго нельзя поймать и принудить къ героическому бѣшенству. Для него вѣроятенъ всякій порокъ въ существѣ, носящемъ имя женщины, и онъ въ то же время можетъ весело распѣвать:
Пусть кубки стучатъ: клинкъ, клинкъ!
Пусть кубки стучатъ.
(Д. II, сц. 3).
Шекспиръ хочетъ дать намъ понять, что, поэтому, есть для человѣчества нѣчто худшее страданія; это -- неспособность къ благородному страданію. Умереть, какъ Оттело,-- конечно, печально. Но жить, какъ Яго, питаясь прахомъ и жаля,-- это ужаснѣе.
Такова нравственная идея этой трагедіи. И дѣйствительность этой истины ясна для всякой здоровой совѣсти. Не нужно никакого сверхъестественнаго авторитета для засвидѣтельствованія реальнаго элемента человѣческой жизни. Ни блѣдное пламя ада, ни блестящее сіяніе приближающагося рая не нужны за предѣлами земного существованія для освѣщенія этой истины? Это -- доля безспорныхъ фактовъ человѣческой природы, нашего преходящаго существованія. Мы "взглядываемъ на бремя, страшно упавшее на ложе," и видимъ Яго въ присутствіи разрушенія, которое онъ вызвалъ. Ничто не принуждаетъ насъ искать разрѣшенія этой кажущейся дисгармоніи въ предполагаемой будущей жизни. Можетъ быть, такое разрѣшеніе существуетъ; мы примемъ его, если оно существуетъ. Но если мы вникаемъ серьезно, какъ разъ лишь въ то, что имѣемъ въ дѣйствительности теперь передъ нашими глазами, то мы не будемъ отчаиваться. Преданность Дездемоны мужу и своей любви пережила послѣднее испытаніе. Отелло умираетъ "съ поцѣлуемъ". Онъ видитъ свою роковую ошибку и признаетъ, что Дездемона чиста и преданна ему. какъ она была въ дѣйствительности. Пораженіе выпало на долю зла. Оказывается, что именно существованіе Яго было слѣпо, безцѣльно и жалко; оно было борьбою съ силами добра въ мірѣ, и эти силы, наконецъ, обличили и осудили его.
II.
Есть строка въ трагедіи "Макбетъ", произнесенная въ день убійства Банко, въ то время, когда наступаетъ мракъ ночи; эти слова мы можемъ повторить, какъ эпиграфъ всей трагедіи: "Вздремнули добрыя созданья дня".. Это трагедія сумерекъ и погруженія человѣческой души въ непроницаемую темноту. Мы присутствуемъ при зрѣлищѣ страшнаго заката солнца, среди кровавыхъ тучъ. До самаго конца, однако, проглядываетъ небольшое меланхолическое сіяніе -- печальный дневной свѣтъ безъ его обычной силы. Макбетъ -- добыча глубокаго утомленія жизнью. Но пока тяжелая тоска преслѣдуетъ преступленіе, преступникъ не погруженъ еще въ полный мракъ ночи. Когда дѣйствіе начинается, солнце уже начинаетъ спускаться за горизонтъ. И, какъ при закатѣ солнца подымается необычный вѣтеръ и собираетъ на западѣ тучи съ таинственнымъ затишьемъ и порывами, такъ и трагедія "Макбетъ" начинается движеніемъ таинственныхъ духовныхъ силъ, которыя содѣйствуютъ грозному мраку, сначала тихо ползущему на нравственный горизонтъ, а потомъ быстро его охватывающему.
Мнѣ едва ли нужно еще разъ повторять, что вѣдьмы "Макбета" -- не тѣ вѣдьмы верхомъ на помелѣ, которыхъ создало вульгарное преданіе {Теорія Кларка и Райта (Klarendon Press edition of Macbeth), что эта пьеса есть измѣненная Мидльтономъ трагедія Шекспира, принята Флэемъ и еще подробнѣе имъ разработана (Transactions of the New Shakspere Society 1874). Флэй того мнѣнія, что вѣдьмы, вокругъ котла, въ дѣйст. IV, сц. I, созданы Шекспиромъ; но онъ думаетъ, что онѣ ничего не имѣютъ общаго съ тремя "вѣщими сестрами" Норнами въ дѣйст. I, сп. 3. Онъ пишетъ: У Голиншэда мы находимъ, что "Макбетъ и Банко были встрѣчены тремя женщинами въ странномъ, чуждомъ одѣяніи, походящими на существъ другого міра"; что онѣ исчезли, что вначалѣ Макбетъ и Банко "приняли ихъ за пустыя видѣнія фантазіи", но потомъ общее мнѣніе было то, что это были "или вѣщія сестры, т. е. богини судьбы, или какія-либо нимфы, или волшебницы, одаренныя предвѣдѣніемъ чрезъ ихъ некромантическія познанія" (Д. II, сц. 2). Но въ части, относящейся къ дѣйст. IV, сц. 1, Макбета предостерегаютъ отъ Макдуффа "нѣкоторыя предсказательницы"; однако онъ не убиваетъ Макдуффа, потому что нѣкоторая колдунья, къ которой онъ имѣлъ большое довѣріе, сдѣлала ему два другихъ двусмысленныхъ предсказанія. Мнѣ кажется невѣроятнымъ, чтобы Шекспиръ, который въ частяхъ произведенія, не отвергаемыхъ кэмбриджскими издателями, ни разу не употребляетъ слово "колдуньи" и не намекаетъ нисколько на нихъ, унизилъ бы "богинь судьбы" до роли трехъ старыхъ женщинъ, которыхъ Paddock и Grimalkin называютъ неприличнымъ словомъ, которыя ѣздятъ въ рѣшетѣ, душатъ свиней, служатъ Гекатѣ и занимаются обыкновенными чарами, привидѣніями и наговорами обычныхъ колдуній. Три существа, "не похожія на жильцовъ земли", которыя "однакожъ здѣсь", чей "взоръ въ посѣвъ временъ проникнутъ и плодъ отъ смерти можетъ отличить", "мнимыя тѣла" которыхъ "разноситъ вѣтеръ", какъ "пузыри земли" -- "вѣщія сестры", "превращающіяся въ воздухъ и обладающія "сверхъестественнымъ знаніемъ" -- существа иного рода. Флэй затрудняется тѣмъ, что въ дѣйст. III, сц. 4 и въ дѣйст. IV, сц. 1, Макбетъ называетъ вѣдьмъ "вѣщими", "волшебными", и Флэй признается, что въ настоящее время онъ не можетъ разрѣшить это затрудненіе. Врядъ ли можно признать хорошимъ критическимъ методомъ придумываніе гипотезы, создающей неразрѣшимое затрудненіе.}. Если онѣ комичны, то онѣ въ то же время и величественны. Эти вѣщія сестры нашего драматурга могутъ стать на ряду съ тѣми ужасными старухами Микель Анджело, которыя прядутъ судьбу людей. Шекспиръ такъ же, какъ и Микель Анджело, не боится вульгарности. Именно, слабый, сантиментальный идеалистъ-художникъ опасается за достоинство своихъ созданій и, желая создать что-нибудь великое, создаетъ только громадное, онъ улетучиваетъ все положительное и матерьяльное, въ надеждѣ открыть какой-нибудь еще неслыханный, мрачный ужасъ. Но великіе художники-идеалисты -- Микель Анджело, Данте, Блэкъ, Бетховенъ -- видятъ вещи гораздо ужаснѣе неопредѣленныхъ ужасовъ романтика; они совсѣмъ не боятся поэтому употреблять въ дѣло элементы матерьяльные, опредѣленные, грубые, такъ называемые, вульгарные. Поэтому Шекспиръ безбоязненно показалъ намъ, какъ его вѣщія сестры -- "богини судьбы" варятъ свои адскія чары въ котлѣ пороковъ. Мы не мояіемъ въ этой жизни никогда отрѣшиться отъ обрядности, а обряды зла грязны и гадки; адское снадобье, которое варятъ вѣдьмы, не заключаетъ въ себѣ утонченнаго духовнаго яда; квинтэссенція зла есть нѣчто, добываемое изъ гадкихъ вещей, которыя можно перечислить; "кашу надо сдѣлать густою и вязкою" {А. И. Кронбергъ вовсе не перевелъ тѣхь стиховъ изъ пѣсни вѣдьмъ въ сц. 1, дѣйст. IV., гдѣ объ этомъ говорится. Прим. перев. }. Тѣмъ не менѣе вѣщія сестры остаются ужасными и величественными. Каждая ихъ фибра проникнута злобною энергіей, какъ гроза проникнута электричествомъ; ихъ злоба неистощима; онѣ -- источники грѣха, изливающагося въ вѣчную смерть; преступленіе вызываетъ въ нихъ восторгъ и экстазъ; онѣ подхватываютъ съ наслажденіемъ остатки нечестія и гнилого недуга; онѣ -- грозныя вдохновительницы убійства, безумія, самоубійства.