Глядѣла странно, дерзко и безстыдно
Она на благороднаго Эдмунда.
(Д. IV., сц. 5).
Гонерилья до конца вѣрна своему характеру. Регана отравлена своею сестрою; Гонерилья сама лишаетъ себя жизни и смѣло вступаетъ въ великій мракъ могилы.
Шлегель разъяснилъ одно главное значеніе второй интриги трагедіи -- исторіи Глостера и его сыновей: "Если бы Лиръ страдалъ одинъ отъ своихъ дочерей, наше впечатлѣніе ограничилось бы сильнымъ сочувствіемъ къ его личному несчастью. Но, когда одновременно имѣютъ мѣсто два такіе неслыханные примѣра, кажется, будто великое потрясеніе совершилось въ нравственномъ мірѣ, картина становится громадною и наполняетъ насъ такой тревогой, какая овладѣла бы нами при мысли, что небесныя свѣтила могутъ когда-нибудь выйти изъ своихъ орбитъ" {Lectrires on Dramatic Art, translated by J. Black, p. 412.}.
Измѣна Эдмунда и истязанія Глостера выходятъ изъ ряда обыкновенныхъ событій, но они обыкновенны и прозаичны, сравнительно съ безчеловѣчіемъ сестеръ и страданіями Лира. Когда мы взобрались на верхъ Голгоѳы Глостера, мы видимъ надъ собою еще другуго via dolorosa, ведущую къ "мрачному, ледяному, мертвенному, неизмѣримому обрыву горы, недоступной орламъ", къ которой прикованъ Лиръ. Такимъ образомъ одна потрясающая повѣсть помогаетъ намъ подойти къ другой и понять ея размѣры. Обѣ вмѣстѣ производятъ, какъ замѣчаетъ Шлегель, впечатлѣніе великаго потрясенія, совершившагося въ нравственномъ мірѣ. Громъ разразившійся надъ нашими головами, не сразу умолкаетъ, но его удары повторяются, учащаются, усиливаются и онъ замираетъ въ продолжительныхъ раскатахъ.
Шекспиръ желаетъ также увеличите нравственную тайну, великую загадочность трагедіи. Мы можемъ указать причины, объясняющія зло, которое гнѣздится въ сердцѣ Эдмунда. Его рожденіе постыдно, и клеймо это пролегло его сердце и его мозгъ. Онъ выброшенъ на свѣтъ Божій, и его не сдерживаютъ никакія природныя связи, никакія воспоминанія, никакія привычки общей жизни {Глостеръ говорить, дѣйст, I, сц. 1, объ Эдмундѣ: "Девять лѣтъ его не было на родинѣ и скоро онъ опять уѣдетъ".}. Грубый, скептическій умъ, который не испытываетъ внушеній сердечныхъ инстинктовъ и не получаетъ отъ нихъ пищи, можеть легко додуматься до отрицанія сознанія самыхъ священныхъ обязанностей. Мысль Эдмунда работаетъ, какъ ѣдкая кислота, разъѣдающая быстро всѣ ткани человѣческаго чувства {Это мѣсто и приводимое дальше, вѣроятно, вспомнятъ читатели Ромолы"; то и другое заимствовано изъ замѣчательной главы: "Tito's Dilemma".}. Его умъ не боится Божественной Немезиды. Подобно Яго и Ричарду III, онъ находить силу, управляющую вселенной, въ своемъ я, въ своей личной волѣ. Но боязнь невидимаго, надъ которой смѣялся Эдмундъ, какъ надъ чистымъ предразсудкомъ, есть первое признаніе нравственнаго закона, сдерживающаго желанія, и подчиняетъ грубые и смѣлые запросы невыработанной мысли тѣмъ обязанностямъ, святость которыхъ никакъ не можетъ быть доказана при отсутствіи чувства. Мы можемъ, поэтому, объяснить себѣ эгоизмъ и безчеловѣчіе Эдмунда. Какой долгъ можетъ чувствовать ребенокъ къ человѣку, который изъ-за минуты эгоистическаго наслажденія унизилъ и запятналъ всю его жизнь? Точно также страданія Глостера не кажутся намъ неизъяснимыми.
Есть правда въ небѣ:
Изъ нашего любимаго грѣха
Идетъ намъ казнь... За грѣшное твое