И умеръ, улыбаясь, мой отецъ!

(Д. V, сц. 3).

Почему совершилось это съ Глостеромъ, тогда какъ Лиръ, относительно котораго болѣе виноваты другіе, чѣмъ онъ самъ виноватъ относительно ихъ, лишенъ даже утѣшенія любви Корделіи, оставленъ до послѣдней минуты на жертву "пыткамъ жизни" и умираетъ въ самомъ сильномъ припадкѣ безполезнаго страданія?

Шекспиръ не пытается отвѣтить на эти вопросы. Шекспиръ выше цѣнитъ впечатлѣніе, которое производятъ сами факты, ихъ "облегчающее, возвышающее, расширяющее" дѣйствіе на духъ читателя, чѣмъ какое либо объясненіе фактовъ, которое провѣрить трудно. Сердце очищается не силою догматическаго ученія, но силою состраданія и ужаса. Однако есть и другіе вопросы, которые вызываетъ трагедія. Если дѣйствительно звѣзды управляютъ нашей судьбой; если, въ самомъ дѣлѣ, возможно то, что Глостеръ высказываетъ въ первые часы бѣдствія и смущенія мысли --

Для боговъ

Мы то же, что для ребятишекъ мухи:

Насъ мучить -- имъ забава.

(Д. IV, сц. 1).

если съ матерьяльной точки зрѣнія невинные и виновные гибнутъ вслѣдствіе одного и того же рока -- что тогда? Отдадимся ли мы вполнѣ жаждѣ наслажденій? Устроимъ ли мы жизнь на принципахъ разсчитаннаго и безжалостнаго эгоизма?

Отвѣтъ Шекспира на эти вопросы вполнѣ ясенъ и рѣшителенъ. Станемъ ли мы на сторону Гонерильи или Корделіи? Станемъ ли за Эдгара или за измѣнника? Шекспиръ противопоставляетъ присутствію и вліянію зла на какое-либо сверхчувственное отрицаніе зла, а присутствіе человѣческой добродѣтели, вѣрности и самоотверженной любви. Ни въ одномъ произведеніи не встрѣчается такого яснаго и энергичнаго проявленія честной мужественности, сильной и нѣжной женственности. Преданность Кента его повелителю -- такая страстная непоколебимая преданность, которая можетъ взять своимъ девизомъ слова Гёте: "Я васъ люблю, но что вамъ до того?" Благородство души Эдгара видно изъ подъ нищенскаго рубища; онъ искусный противникъ зла и поборникъ правды до послѣдней крайности. И если Гонерилья и Регана, отдѣльно взятыя, могутъ вселить мысль, что міръ недоступенъ пониманію и вызываетъ отчаяніе, то существуетъ "одна дочь, которая является покупательницею природы отъ всеобщаго проклятія, заслуженнаго природою за дѣла другихъ двухъ дочерей". Мы чувствуемъ въ продолженіе всей трагедіи; что зло не есть нормальное явленіе; что оно есть проклятіе, вызывающее само для себя гибель; что оно недолговѣчно; что злые люди находятся въ разладѣ между собою. Но добро -- нормально; оно -- прочно; и "всѣ честные и хорошіе люди охотно сближаются съ честными и хорошими людьми во имя этихъ ихъ качествъ". {Butler. Analogy, part. I, chap. LII.}