Брутъ. Я игрищъ не люблю; я не имѣю
Веселости Антонія; но ты
Иди: я не хочу служить помѣхой
Твоимъ желаньямъ.
Антоній -- человѣкъ талантливый, но безъ всякихъ нравственныхъ принциповъ; это -- богатая, чувственная натура, преданная удовольствію; жертва хорошихъ и дурныхъ побужденій; онъ смотритъ на жизнь какъ на игру, въ которой онъ занимаетъ видное мѣсто и старается занимать его величественно, граціозно и ловко. Онъ способенъ привязаться къ личности (но не предаться идеѣ), даже обладаетъ особеннымъ даромъ подчиняться -- напримѣръ Юлію Цезарю. Клеопатрѣ. Но такъ же. какъ онъ завлекается великими личностями, онъ презираетъ ни къ чему негодныхъ и неспособныхъ людей. Лепидъ для него "человѣкъ пустой, ничтожный, годный на посылки -- и только"! О немъ и говорить можно не какъ о личности, а какъ о вещи; Антоній не всегда чувствуетъ въ себѣ увѣренность; онъ легко впадаетъ въ недовольство собою; такъ какъ онъ не уважаетъ характеровъ своего типа и одаренъ большимъ непостоянствомъ мысли и чувства, то онъ въ состояніи восхищаться такими качествами, которыя всего болѣе удалены отъ его типа. Именно, Антоній при Филиппахъ произноситъ похвальное слово надъ тѣломъ Брута, Антоній не лишенъ эстетическаго чувства и фантазіи, но то и другое нѣсколько чужды всякому спиритуалистическому воззрѣнію: онъ не судитъ людей по какому-нибудь строгому нравственному намеку, но съ эстетической точки зрѣнія чувствуетъ прелесть, величіе, патетическій интересъ, вызываемый актерами возбудительной драмы; или ихъ дерзость, неспособность и комичность; онъ чувствуетъ, что сцена обѣднѣла съ потерею такой благородной личности, какъ Брутъ. Но Брутъ, надъ которымъ господствуютъ его идеалы, который не видитъ фактовъ, неподходящихъ къ его міросозерцанію, совершенно неспособенъ замѣтить силу, существующую въ Антоніи для добра и для зла, и воображеніе Брута неспособно остановиться съ интересомъ ни на чемъ въ величественной фигурѣ Антонія; потому что Брутъ смотритъ на жизнь не чрезъ призму фантазіи, не ищетъ въ ней живописнаго или драматическаго элемента, но оцѣниваетъ ее съ точки зрѣнія чисто нравственной, То, что Антоній предается удовольствіямъ, "любитъ игрища", низводитъ его въ глазахъ Брута на степень самаго обыденнаго человѣка, настолько неразсудительнаго и глупаго, что онъ не признаетъ основного принципа человѣческой жизни -- необходимости владѣть собою; онъ долженъ имѣть противъ себя законы природы, и потому не имѣетъ никакого значенія. И Брутъ былъ правъ предсказывая окончательно судьбу Антонія Рано или поздно Антоній долженъ погибнуть. Но много событій должно было совершиться прежде чѣмъ нравственные недостатки Антонія должны были погубить его. Прежде битвы при Акціумѣ могла имѣть мѣсто битва при Филиппахъ.
Процессія прошла; Цезарь и Антоній скрылись; Брутъ и Кассій остаются одни. Кассій жалуется что Брутъ не относится къ нему съ прежней теплотой и съ прежнимъ расположеніемъ. Шекспиръ даетъ намъ замѣтить привычную Бруту сдержанность, его серьезную учтивость и желаніе искренне объясниться и оправдать себя. Кассій старается теперь вовлечь Брута въ заговоръ, избѣгая намека на какой-либо мотивъ личнаго интереса, но какъ-бы подставляя Бруту зеркало, гдѣ Брутъ увидалъ-бы свое отраженіе и заключилъ изъ этого, какое великое дѣло ждутъ римляне отъ такого благороднаго человѣка, какъ онъ. Какъ ручательство за себя Кассій выставляетъ на видъ, что онъ свободенъ отъ всѣхъ тѣхъ пороковъ, которые больше всего презираетъ Брутъ; какъ будто не можетъ быть опасенъ человѣкъ, въ которомъ нѣтъ непостоянства, тщеславія и любви къ удовольствіямъ:
Но не стѣсняйся, добрый Брутъ, со мной.
Когда меня считаешь зубоскаломъ,
Когда ты думаешь, что я готовъ,
Не дорожа любовью, въ пошлыхъ клятвахъ