Держался строго; но теперь иначе
Я разсуждаю и отчасти вѣрю
Предвѣстіямъ.
(Д. V, сц. 1).
Стоикъ-Брутъ, въ силу своихъ философскихъ принциповъ порицавшій Катона за самопроизвольную смерть, бросается на свой мечъ и умираетъ. Слѣдуетъ обрати ть вниманіе на выдержку характера, которую мы встрѣчаемъ у дѣйствующихъ лицъ, созданныхъ иными писателями; у Шекспира мы должны обратить вниманіе, какъ на высшую степень художественнаго творчества, на драматическое отсутствіе выдержки характера въ лицахъ, имъ выводимыхъ. Въ предыдущей сценѣ, когда онъ описывалъ насмѣшливо церемонію предложенія короны Цезарю, Каска говоритъ прозой, здѣсь Шекспиръ заставляетъ его говорить стихами. "Не сказалъ ли чего Цицеронъ?" спрашиваетъ его Кассій въ предыдущемъ разговорѣ и Каска отвѣчаетъ ему коротко, съ пренебреженіемъ: "Да онъ говорилъ по-гречески". Но теперь Каска такъ возбужденъ ночными предзнаменованіями, что распространяется и становится болтливъ въ отношеніи къ тому самому Цицерону, о которомъ онъ едва упомянулъ съ нетерпѣливымъ пренебреженіемъ.
Цицеронъ проходитъ по улицамъ и замѣчаетъ только бурю, отъ которой старому человѣку лучше укрыться къ себѣ домой; его мысль уединена отъ электрической атомсферы исторической минуты тонкимъ, непроводя щимъ слоемъ скептицизма и разсудочности. Эта электрическая атмосфера напрягаетъ всѣ нервы Кассія. Его мозговая и мышечная энергія до того возбуждены и усилены, что ему необходимо излить ее въ движеніи. Это для него ночь напряженнаго наслажденія. Къ тому же у него много дѣла и буря споспѣшествуетъ его намѣреніямъ:
А я такъ безъ боязни
Бродилъ по улицамъ въ опасной тьмѣ
Растегнутый, какъ видишь; грудь мою
Я обнажилъ для громовыхъ ударовъ,