Для молніи себя поставилъ цѣлью,
Когда она, сверкая синимъ свѣтомъ,
Казалось, сердце неба разверзала.
(Д. I, сц. 3).
Брутъ одинъ къ своему саду. Онъ тихонько ушелъ отъ Порціи; онъ старается въ уединеніи овладѣть собою и подчинить одной ясной мысли, одному окончательному рѣшенію мятежныя силы своей души, которыя взволнованы и приведены въ безпорядокъ намеками Кассія. Въ монологѣ Брута послѣ того, какъ онъ остался одинъ, мы имѣемъ прекрасный примѣръ того особеннаго слога для размышленій или для возвращенія къ одному и тому же предмету,-- слога, который употреблялъ въ это время Шекспиръ въ монологахъ мужчинъ. Монологи его женщинъ построены иначе. Объ этой рѣчи Кольриджъ говоритъ: "Я въ настоящую минуту не могу разглядѣть мотивовъ Шекспира, истиннаго смысла этой рѣчи, или точки зрѣнія, съ которой онъ хотѣлъ выставить характеръ Брута". Мотивы Шекспира нечего далеко искать. Онъ хотѣлъ показать, на какихъ основаніяхъ дѣйствуютъ политическіе идеалисты. Брутъ приходитъ къ рѣшенію, что Цезарь долженъ умереть отъ его руки, какъ къ умозаключенію цѣлаго ряда гипотезъ. Это какъ-бы цѣпь силлогизмовъ изъ отвлеченныхъ посылокъ о честолюбіи, власти, разумѣ и привязанности; окончательно возникаетъ глубокое недовѣріе къ Цезарю и смерть его рѣшена. Именно идеалисты создаютъ политическій терроръ; они вовсе не жаждутъ крови, по для нихъ жизнь мужчинъ и женщинъ составляетъ лишь случайность; въ самомъ дѣлѣ дѣйствительна для нихъ лишь жизнь идей; и вотъ, вооруженные какимъ-нибудь отвлеченнымъ принципомъ и подозрѣніемъ, они могутъ совершать дѣла, въ одно и то же время и прекрасныя, и ужасныя.
Но опытъ
Насъ научаетъ, что смиренье то же,
Что лѣстница для новыхъ честолюбцевъ:
Всходя, лицо они къ ней обращаютъ,
Взойдя же, къ ней становятся спиною.