Держи мой мечъ и отвернись, когда
Я брошусь на него.
(Д. V, сц. 5).
Брутъ не долженъ умереть отъ низкой руки. До послѣдней минуты онъ заявляетъ уваженіе къ себѣ. И заключительныя слова трагедіи даютъ намъ увѣренность въ томъ, что его тѣло не будетъ подвергнуто поруганію.
Жизнь Брута, какъ и должна быть жизнь подобныхъ людей, была хорошею жизнью, не смотря на всѣ бѣдствія. Ни одинъ человѣкъ не измѣнилъ ему. Онъ зналъ Порцію. Идеалистъ былъ предназначенъ для неудачъ въ мірѣ фактовъ. Но для Брута собственно неудачею была бы измѣна его идеаламъ. Этой неудачи онъ не испыталъ. Октавій и Маркъ Антоній остались побѣдителями при Филиппахъ, но самый чистый вѣнокъ побѣды выпалъ на долю побѣжденнаго заговорщика.
II.
Переходъ отъ шекспировскаго "Юлія Цезаря" къ "Антонію и Клеопатрѣ" производитъ на насъ такое же впечатлѣніе, какое мы испытываемъ, переходя изъ галереи античной скульптуры, въ залу, украшенную картинами Тиціана и Поля Веронеза. Въ дѣйствующихъ лицахъ "Юлія Цезаря" замѣтна строгость очертаній: они сами собою запечатлѣваются въ нашемъ воображеніи; подчиненные великому духу Цезаря, заговорщики являются намъ фигурами, изваянными во весь ростъ, но они производятъ въ насъ впечатлѣніе какъ фигуры, не имѣющія преувеличенныхъ размѣровъ. Всѣ ихъ требованія вполнѣ опредѣленны; наша мысль воздаетъ каждому по его заслугамъ. Личности "Антонія и Клеопатры" проникаютъ въ нашу душу, овладѣваютъ нашими чувствами, волнуютъ нашу кровь, подчиняютъ себѣ наше воображеніе, охватываютъ все наше существо, подобно картинѣ, полной красокъ, или музыкѣ. Фигуры выростаютъ до размѣровъ, превосходящихъ человѣческій ростъ, и мы видимъ ихъ сквозь золотой туманъ чувственнаго великолѣпія. Съ точки зрѣнія искусства трагедіи "Юлій Цезарь" и "Антоній и Клеопатра" представляютъ скорѣе контрасты, чѣмъ точки сходства, Въ первой преобладаетъ идеалъ долга; вторая представляетъ обоготвореніе наслажденія, за которымъ слѣдуетъ безжалостная Немезида вѣчнаго закона. Стоикъ -- Брутъ, постоянный, преданный своимъ идеямъ, изучающій пути къ нравственному совершенству, стремящійся къ самообладанію, незапятнанный до конца, выступаетъ противъ Антонія, котораго толкаютъ то туда, то сюда его влеченія, его интересы, его воображеніе, который нисколько ни заботится о своей нравственности, неспособенъ сдерживать себя, весь погруженъ въ омутъ страсти и разложенія. А что сказать о Клеопатрѣ? Принадлежитъ ли она къ одной породѣ съ дочерью Катона, Порціею? Можно ли охватить однимъ словомъ "женщина" два столь различныя существа? Или Клеопатра -- "змѣя древняго Нила" Антонія -- не смертная женщина, а Лилитъ, увлекшая Адама еще до сотворенія Евы? Шекспиръ создалъ ихъ обѣихъ настоящими женщинами. Порція -- идеалъ нравственной прелести, героической и женственной. Клеопатра -- идеалъ чувственной привлекательности, тоже женственной. "Блаженство -- пока ищешь; настоящее горе -- когда найдешь; въ будущемъ -- радость, въ прошедшемъ -- пустая греза" (Сон. СХХІХ). Мы ни разу не видимъ, чтобы уста Брута сливались въ поцѣлуѣ съ устами Порціи, въ знакъ полнаго союза, но знаемъ, что ихъ два существа и ихъ двѣ жизни слились въ безупречной довѣрчивости и въ полномъ взаимномъ содѣйствіи. Антоній, цѣлуя Клеопатру, восклицаетъ:
Вотъ въ чемъ вся честь и прелесть жизни нашей,
Исполненной взаимности; а въ этомъ --
Готовъ я утверждать предъ цѣлымъ міромъ --