Ты смѣешь говорить противъ народа,
Какъ богъ-каратель -- не какъ человѣкъ,
По слабости съ нимъ равный.
(Д. III, сц. 1).
Однако, пороки народа -- слабость, непостоянство, неспособность понять событія отражаются и повторяются въ великомъ патриціи; его аристократическіе пороки уравновѣшиваютъ ихъ пороки плебейскіе. Коріоланъ суровъ и упрямъ, но, подъ вліяніемъ эгоистичнаго гнѣва можетъ отречься отъ своихъ принциповъ, отъ своей партіи и отъ родного города. Онъ не возьметъ для себя жалкую добычу, полученную съ вольсковъ, но, чтобы пріобрѣсти консульство, онъ, побуждаемый гордою матерью и друзьями-патриціями, принужденъ стоять передъ толпой съ непокрытой головой, показывать свои раны, выпрашивать у нихъ голоса, говорить противъ своей совѣсти и преклонять колѣна, подобно нищему, просящему милостыню. Разсудокъ и кровь плохо ладятъ другъ съ другомъ у Коріолана; онъ хочетъ достигнуть цѣли, но можетъ лишь на половину подчиниться необходимости употребить тѣ средства, которыя необходимы для достиженія этой цѣли; у него нѣтъ достаточнаго самообладанія, чтобы умѣть воспользоваться тѣми выгодными обстоятельствами, которыя у него подъ рукой. И, такимъ образомъ, онъ самъ вредитъ своей судьбѣ. "Гордость Коріолана,-- какъ замѣтилъ Гэдсонъ,-- способна быстро воспламениться и сдѣлаться неудержимою вслѣдствіе его страстности; малѣйшая искра, вызывающая его страстность, воспламеняетъ его гордость внѣ всякой мѣры и заставляетъ его забыть всякую осторожность, приличіе и даже здравый смыслъ {Shakespeare: his Life, Art aud Characters, vol, II, p. 473.}. Но Шекспиръ зналъ, что такая страстность составляетъ слабость, а не силу; эта горячность, не допускающая контроля, навлекаетъ на Коріолана изгнаніе изъ Рима и его дальнѣйшую судьбу.
Въ ту минуту, когда онъ проходитъ черезъ ворота города, его страсть не высказывается въ бѣшенныхъ порывахъ, но подчиняетъ его натуру въ дурномъ направленіи и становится мрачною и смертоносною. Онъ чувствуетъ, что былъ покинутъ "трусливыми патриціями" и выданъ, какъ добыча, толпѣ. Онъ, такъ горячо, великодушно и преданно отстаивавшій свое сословіе, чувствуетъ, что ему измѣнили; и смертельная жажда мести, соединенная съ сознаніемъ, что онъ одинъ и можетъ разсчитывать только на собственную силу и на собственное благоразуміе, дѣлаетъ его спокойнымъ. Онъ старается успокоить мать и унять слезы старика; онъ не говоритъ гнѣвныхъ рѣчей. У него срывается только одно мрачное и грозное выраженіе, что онъ
Уходитъ
Одинъ,-- какъ одинокъ драконъ,
Что сѣетъ страхъ кругомъ своей пещеры:
Немногимъ видимый, но всѣмъ ужасный.