Второй сторожъ. А если кто не захочетъ остановиться?
Клюква. Такъ не обращай на него вниманія, пусть проваливаетъ; ты же созови своихъ товарищей и вмѣстѣ возблагодарите Бога, что избавились отъ мошенника.
("Много шуму..." Д. III, сц. 2).
Какъ въ трагическомъ, такъ и въ комическомъ мы находимъ разладъ. Трагическій разладъ возникаетъ отъ отсутствія соотношенія внѣшняго міра съ человѣческой душой; жизнь слишкомъ мелка, чтобы удовлетворить душу; желанія человѣка безграничны, а достигнуть возможно только весьма ограниченныхъ результатовъ. Комическій разладъ представляетъ противоположное явленіе; онъ возникаетъ отъ отсутствія соотношенія нѣкоторыхъ человѣческихъ душъ даже съ нашимъ весьма обыденнымъ міромъ. Когда сообразительность человѣка такъ нескладна и такъ дурно направлена, что, пущенная въ ходъ, она вызываетъ противодѣйствіе собственнымъ цѣлямъ личности, тогда какъ счастливый глупецъ нисколько не сознаетъ своей неспособности -- предъ нами примѣръ комическаго разлада. Когда Гамлетъ жадно размышляетъ о непознаваемомъ, до тѣхъ поръ, пока его умственные глаза не поражены мракомъ, это -- примѣръ сильнаго, существенно-трагическаго разлада. Ромео хотѣлъ бы безгранично любить и быть любимымъ -- и вотъ его неподвижное и безчувственное тѣло лежитъ въ могильномъ склепѣ Капулетти. Корделія изливаетъ всѣ сокровища своей дочерней любви, чтобы спасти отца отъ жестокости и одиночества,-- и безутѣшный Лиръ въ отчаяніи склоняется надъ ея трупомъ. Мы выносимъ всѣ эти сцены, такъ какъ знаемъ, что нѣтъ безусловной неудачи для любви и преданности, которыя презираютъ всѣ подобныя послѣдствія и не подчиняются ни случайности, ни времени, ни мѣсту. Но, все-таки, предъ нами страшный трагическій разладъ. Неудачные порывы Гамлета, когда онъ бьется во всѣ углы пространнаго и мрачнаго міра, котораго онъ понять не можетъ, заключаетъ въ себѣ нѣчто патетическое и нѣчто величественное. Полоній, овладѣвшій всѣми придворными пріемами, тайнами и политическими отношеніями, со своимъ, мнимымъ всевѣдѣніемъ и дѣйствительною неспособностью, вызываетъ въ насъ отчасти презрительную улыбку. Его знаніе міра такъ забавно далеко отъ истиннаго знанія. Когда личное ничтожество облечено внѣшнимъ достоинствомъ и соединено съ претензіями занимаемой должности, оно становится еще болѣе замѣтнымъ. Если тамъ, гдѣ мы встрѣтили неспособность чуть-чуть не безусловную, мы еще открываемъ новыя степени большей или меньшей неспособности, мы наслаждаемся наблюденіемъ безконечно малаго и ожидаемъ безконечнаго разнообразія и все уменьшающагося количества смысла въ направленіи идіотства {Смотри Hazlitt о Шалло и Сайлентѣ. English Comic Writers. Lecture II, pp. 41, 42 (ed. 1869).}. Клюква -- чиновникъ городской полиціи -- не очень способная личность, но онъ, все-таки, въ состояніи извинять слабоумнаго Киселя, которому онъ покровительствуетъ со снисходительностью высшей личности. "Вотъ, сватъ Кисель кое-что вамъ поразскажетъ. Старый человѣкъ, сударь, впрочемъ еще не выжилъ изъ ума. Дай Богъ ему дожить до всего! Честный старикашка". ("Много шуму...", д. III, сц 5).
Люди, желающіе выказать обладаніе самыми утонченными чувствами, могутъ утверждать, что неспособность къ сильному чувству, недостатокъ воли, слабость пониманія, скорѣе могутъ быть предметами нашей симпатіи и сожалѣнія, чѣмъ смѣха. Есть, дѣйствительно, патетическая неспособность; это -- неспособность сознательная, жаждущая высшаго пониманія вещей, болѣе разборчиваго чувства, подобно тому, какъ безсловесная собака старается лучше угадать желанія и мысли своего господина. Но ласковый смѣхъ Шекспира надъ самодовольною глупостью и неспособностью представляетъ искреннее и болѣе здоровое выраженіе чувства, чѣмъ утонченныя симпатіи торговцевъ паѳосомъ. Очень грустно, безъ сомнѣнія, что не всѣ наши сосѣди могутъ служить моделями для Аполлона Вельведерскаго или для Венеры Милоской. Однако, міръ едва ли будетъ лучше, если мы станемъ плакать о томъ, что люди среднихъ лѣтъ иной разъ становятся неграціозно круглыми, или о томъ, что не у всѣхъ прямые носы. Въ этихъ фактахъ лучше сознаться и отъ нихъ отдѣлаться тѣмъ здоровымъ смѣхомъ, какимъ смѣются Крюикшэнкъ или Личъ {Джоржъ Крюикшэнкъ (Cruikshank, р. 1792) и Джонъ Личъ (Leech., р. 1817) -- знаменитые англійскіе каррикатуристы. Примѣч. перев. }. Лучше смѣяться надъ этими каррикатурными отступленіями отъ идеала и поберечь наши слезы для болѣе важныхъ причинъ. Веселый смѣхъ Шекспира надъ человѣческой нелѣпостью свободенъ даже отъ того любезнаго цинизма, который придаетъ юмору Джэнъ Аустинъ {Джэнъ Аустинъ (Austen р. 1775) -- извѣстная романистка. Примѣч. nepeв. } особенную пикантность; онъ, скорѣе, похожъ на зарницу, которая не наноситъ вреда ни одному живому существу, но удивляетъ, освѣщаетъ и очаровываетъ насъ.
Немаловажную услугу оказываетъ намъ писатель, который поддерживаетъ въ насъ сознаніе каррикатурности въ области того, что насъ окружаетъ; мы слишкомъ легко миримся съ недостатками и, разъ примирившись съ ними, забываемъ о нихъ. У большинства изъ насъ глазъ до того привыкъ къ видимой каррикатурности въ лицахъ и въ фигурахъ людей, въ ихъ костюмахъ и движеніяхъ, что мы сначала неспособны оцѣнить глубокую правдивость картинъ, такъ вѣрно передающихъ факты, какъ картинъ Гогарта, или идеальную истину, составляющую жизненный центръ неистощимыхъ фантастическихъ созданій Крюикшэнка. Намъ нужно обновить, освѣжить, омолодить нашу способность видѣть вещи, прежде чѣмъ мы будемъ способны на каждой улицѣ видѣть типы Крюикшэнка и Гогарта. Вокругъ жизни каждаго изъ насъ постоянно накопляется слой каррикатурнаго въ привычкахъ и характерѣ,-- слой, къ которому мы быстро становимся нечувствительными. Идеальному человѣку нужна была бы постоянная свѣжесть воспріятія и бодрость воли, чтобы освободиться отъ этого слоя. Шекспиръ, повидимому, не относитъ Клюкву и Киселя къ существамъ особенной отъ него породы. Онъ, правда, стоитъ на другомъ полюсѣ человѣчества, но и въ немъ самомъ есть извѣстная доля элемента Клюквы. "Изъ Шекспира можно выдѣлить "обычныя личности", какъ удачно говоритъ Бэджготъ, точно такъ же, какъ крѣпкая прозаичная личность государственнаго человѣка изъ Уэстморлэнда могла быть выдѣлена изъ великаго спиритуалистическаго мыслителя и лакеиста. Такимъ образомъ, помимо симпатіи, мы имѣемъ личный интересъ въ томъ, чтобы понимать обычныя черты самой обыденной жизни. Наша собственная жизнь сродни послѣдней и можетъ легко дойти до любопытно-близкаго сходства съ нею. Но до тѣхъ поръ, пока мы въ состояніи смѣяться надъ ними, мы находимся въ безопасности; наше пониманіе юмористическаго служитъ нашей страсти къ совершенству; намъ незачѣмъ терять терпѣніе и негодовать изъ-за этихъ каррикатурныхъ образцовъ человѣчества; это безполезно нарушитъ равновѣсіе нашей жизни и ясность нашихъ воспріятій; намъ достаточно понять ихъ и улыбнуться.
Юморъ Шекспира, однако, заключаетъ въ себѣ гораздо болѣе, чѣмъ силу вызывать смѣхъ. Этотъ юморъ присутствуетъ въ самыхъ серьезныхъ твореніяхъ Шекспира и проникаетъ ихъ своимъ вліяніемъ. Именно онъ предохраняетъ Шекспира отъ всякой слишкомъ сильной и рѣзкой напряженности; именно онъ придаетъ его аффектамъ обширность и прочность. Онъ представляется намъ въ двухъ главныхъ степеняхъ. Во-первыхъ,-- имѣя предъ собой лицо или событіе, страсть или мысль, Шекспиръ разсматриваетъ ихъ со всѣхъ сторонъ, сравниваетъ со всѣми предметами, съ которыми они могутъ естественно сблизиться или быть случайно связаны, изучаетъ ихъ обстановку, разглядываетъ въ нихъ изящное и грубое, поэтическое и прозаическое и получаетъ, такимъ образомъ, полное и ясное представленіе о нихъ. Онъ получаетъ такое богатое и разнообразное собраніе фактовъ, что одна доля ихъ какъ бы уравновѣшиваетъ другую, и онъ избавленъ отъ натянутости и преувеличеній, вызываемыхъ одностороннимъ взглядомъ идеалиста. Смерть Офеліи патетична; паѳосъ Шекспира не есть красивый паѳосъ Бьюмонта и Флэтчера, не мягкая, милая, нѣжная печаль, не кроткая исключительность меланхоліи. Шекспиръ смотритъ на фактъ съ точки зрѣнія королевы и съ точки зрѣнія Гамлета, съ точки зрѣнія священника и могильщиковъ. Иначе говоря, онъ смотритъ на фактъ со всѣхъ сторонъ, и паѳосъ смерти Офеліи такъ же реаленъ въ драмѣ, какъ если бы фактъ произошелъ въ дѣйствительности. Таково проявленіе Шекспировскаго юмора въ его первой степени.
Но затѣмъ,-- когда всѣ реальные элементы міра и времени представлены, насколько это возможно, во всей ихъ совокупности, Шекспиръ измѣряетъ ихъ безусловнымъ мѣриломъ. Онъ ставитъ мѣру безконечнаго рядомъ съ тѣмъ, что конечно, и замѣчаетъ, какъ это конечное мелко и несовершенно. И онъ смѣется надъ человѣческимъ величіемъ, воздавая при этомъ должное уваженіе всему, что велико; онъ смѣется надъ человѣческою любовью и человѣческою радостью, хотя онѣ для него глубоко реальны (болѣе реальны, чѣмъ могли быть для страстно-напряженнаго Шелли); это -- улыбка Просперо при видѣ счастья молодыхъ любящихъ сердецъ.
Хоть не могу я такъ же, какъ они,
Быть восхищенъ -- для нихъ все это ново --