Но, признаюсь, вполнѣ доволенъ я.
("Буря", д. III сц. 1).
И онъ смѣется надъ человѣческимъ горемъ, хотя проникаетъ въ глубокую тоску души; онъ знаетъ, что и для горя существуетъ свой конецъ и успокоеніе. Величайшіе поэтическіе провидцы не раздражительны, не пылки, не рѣзки; они не укоряютъ и не увѣщеваютъ. Гомеръ и Шекспиръ слишкомъ велики для состязанія; ихъ взорамъ, не оскорблявшимся ничѣмъ и не осуждавшимъ ничего, видима была человѣческая природа въ ея цѣломъ, какъ патетическая слабость, съ которой они не борятся, или какъ печальная и преходящая сила, которую они не рѣшаются прославлять {Afternoon Lectures. 1869. "The Mystery of Life and its Arts", by John Ruskin, 109.}. Шекспиръ видитъ вещи просвѣтленнымъ взоромъ; онъ любитъ людей и сожалѣетъ о нихъ. Но хотя этотъ взглядъ на вещи съ точки зрѣнія внѣміровой долженъ быть взята въ соображеніе во всякомъ изслѣдованіи мысли и творчества Шекспира, все-таки необходимо напирать на то, что, въ то же время, Шекспиръ тщательно усваивалъ, изучалъ и воспринималъ чувствомъ факты съ разнообразныхъ точекъ зрѣнія, чисто конечныхъ и земныхъ.
Но слѣдуетъ обратить вниманіе не только на юморъ, но и на смѣхъ Шекспира; можно узнать кое-что и изъ исторіи развитія этого смѣха. Каждый человѣкъ долженъ знать, что и его смѣхъ имѣлъ свою исторію, и что эта исторія, если бы она была вѣрна, неизбѣжно установила бы многое относительно развитія всей его нравственной природы. Но у насъ есть документы, содержащіе исторію смѣха Шекспира въ продолженіе болѣе двадцати лѣтъ. Изъ этого, безъ сомнѣнія, можно узнать кое-что о развитіи его ума и характера.
Въ жизни Шекспира, какъ писателя, мы можемъ отличить четыре періода. Первый періодъ -- періодъ попытокъ, годы опыта. Драматургъ еще не вполнѣ вѣрно и крѣпко охватилъ жизнь. Въ немъ сказывается еще недостатокъ матерьяла для глубокой мысли и для глубокаго аффекта. То и другое развиваются въ жизненной связи души съ наиболѣе серьезными реальностями жизни, а такая связь только-что начинаетъ устанавливаться у Шекспира. Человѣкъ, не сдерживаемый еще вліяніемъ наиболѣе серьезныхъ реальностей жизни, но, въ то же время, богато одаренный умственными способностями, будетъ наслаждаться самою игрою своего ума, независимо отъ обстоятельствъ или предмета, вызывающихъ умъ къ дѣятельности. Если онъ веселаго характера, онъ будетъ забавляться простыми остротами, комическими неожиданностями и каррикатурными эпизодами. Если онъ склоненъ къ сатирѣ, предметомъ его веселыхъ сатирическихъ нападковъ будутъ внѣшнія странности, глупости и аффектаціи общества. Мы слышимъ впервые смѣхъ Шекспира въ этотъ періодъ даровитой юности ("youngmanisliness" по слову, созданному Фэрнивалемъ). "Два Веронца", "Безплодныя усилія любви" и "Комедія ошибокъ" служатъ въ достаточной мѣрѣ представителями этой ступени въ исторіи развитія мысли Шекспира. Комедія "Безплодныя усиліи любви", какъ мы пытались указать въ одной изъ предыдущихъ главъ, заключаетъ въ себѣ серьезное, скрытое значеніе. Какъ было естественно для произведенія молодого человѣка, оно занимается вопросомъ о самообразованіи и съ веселостью поддерживаетъ тезисъ, что во многихъ планахъ о самоусовершенствованіи первое требованіе должно заключаться въ томъ, чтобы мы взяли въ соображеніе фактическіе элементы человѣческой природы, подразумѣвая подъ этимъ и ея влеченія, инстинкты и страсти; малѣйшая же попытка устранить ихъ путемъ идеализаціи неизбѣжно приведетъ къ неудачѣ и невѣроятному безумію. Таково скрытое серьезное значеніе пьесы. Но попутно поэтъ пользуется случаемъ для осмѣянія и намековъ на различныя модныя аффектаціи его времени.
Около этого времени Спенсеръ, въ своемъ "Плачѣ Музъ", оплакиваетъ состояніе англійской комедіи; сцена сдѣлалась орудіемъ для жестокой сатиры на личности и на партіи; "приличное остроуміе", "добродушная забава" исчезли изъ комедіи; мѣсто ихъ заняли на сценѣ "грубое шутовство" и "презрѣнное дурачество", "заключенныя въ стихахъ, полныхъ безстыднаго сквернословія, безъ всякаго вниманія къ приличію". Относятся или не относятся къ временному молчанію Шекспира принадлежащія тому же отрывку слова Спенсера: "Нашъ забавный Вилльямъ! увы! молчитъ въ послѣднее время!" -- все-таки слѣдуетъ замѣтить, что Шекспиръ не злоупотреблялъ сценой для недостойныхъ цѣлей и искалъ предмета смѣха въ модныхъ увлеченіяхъ и безуміяхъ времени, а не въ несчастіяхъ или слабостяхъ отдѣльныхъ личностей {Тожественность Олоферна съ Флоріо, знаменитымъ составителемъ словарей, должна быть подтверждена лучшими доказательствами; до тѣхъ поръ это можно считать только остроумнымъ предположеніемъ.}. Конечно, и у Шекспира были враги. Онъ имѣлъ успѣхъ, и это обезпечивало ему ненависть неудачниковъ. Гринъ на смертномъ одрѣ нападалъ на него въ самыхъ злыхъ и дерзкихъ выраженіяхъ и писалъ, какъ бы находя естественнымъ, что его мнѣніе раздѣляетъ и Пиль, и Лоджъ, или Нэшъ и Марло. Однако, никто не упоминаетъ имени Шекспира, подобно именамъ Джонсона и Деккера и другихъ современныхъ драматурговъ, въ описаніи ссоръ между авторами. Поэтому легкая и свободная сатира въ "Безплодныхъ усиліяхъ любви", съ ея болѣе серьезнымъ внутреннимъ значеніемъ, характеризуетъ молодые годы Шекспира и въ положительномъ смыслѣ, и въ отрицательномъ, потому что въ нихъ нѣтъ слѣда тѣхъ грубыхъ насмѣшекъ и безстыдства, на которыя жаловался Спенсеръ. То удовольствіе, которое Шекспиръ находитъ въ живомъ столкновеніи умныхъ личностей, въ перекидываніи шуткой, какъ мячемъ въ ту и другую сторону, не давая ему упасть на землю, въ изысканной игрѣ словами -- все это было отчасти удовольствіемъ эпохи Шекспира, отчасти характеристично для факта, что Шекспиръ, въ эпоху своей даровитой юности, находилъ наслажденіе въ простомъ упражненіи гибкости ума: "Клянусь солеными волнами Средиземнаго моря,-- отличный ударъ, быстрое нападеніе ума! Разъ, два -- и попалъ въ самый центръ! Это радуетъ мое пониманіе, умъ несомнѣнный!" ("Безпл. усил. любви." Д. V, сц. 1).
Въ этотъ періодъ попытокъ комическіе и серьезные, нѣжные или сантиментальные элементы драмы встрѣчаются въ ней рядомъ и служатъ какъ бы критикой одинъ для другого; любовникъ обличаетъ клоуна въ его невѣдѣніи высшихъ задачъ жизни, а клоунъ обличаетъ ослѣпленіе и безуміе страсти любовниковъ Но, хотя комическіе и нѣжные или серьезные элементы встрѣчаются рядомъ и бросаютъ нѣкоторый свѣтъ одинъ на другой, они еще не проникаютъ другъ друга. Одна группа дѣйствующихъ лицъ назначена для серьезныхъ или нѣжныхъ дѣлъ драмы; другая группа дѣйствующихъ лицъ создана для цѣлей комизма. Въ "Двухъ Веронцахъ" комическія роли поручены двумъ клоунамъ: Спиду и Лаунсу. Спидъ -- профессіональный остроумецъ; исполнивъ свое назначеніе, онъ совершенно исчезаетъ изъ драмы Шекспира при болѣе полномъ ея развитіи. Лаунсъ же юмористъ; онъ достаточно ловокъ, какъ обычный клоунъ, но онъ задѣваетъ и забавныя стороны болѣе жизненныхъ, болѣе глубокихъ элементовъ, чѣмъ тѣ, которыя находятся въ распоряженіи гибкаго языка Спида. Лаунсъ, съ своей собакой Краббомъ, начинаетъ рядъ юмористическихъ личностей Шекспира; за нимъ идетъ длинная свита, заключающая многочисленныя разновидности природы, вызывающей на веселость, отъ наивнаго комическаго Оселка, съ его инстинктивною смѣсью здраваго смысла съ глупостью, до Готспора и Меркуціо, въ которыхъ юмористическія крайности вызваны избыткомъ энергіи или особеннымъ вкусомъ къ жизни, а отъ нихъ до Фальстафа, въ которомъ юморъ сдѣлался вполнѣ сознательнымъ и свободнымъ; затѣмъ снова отъ Фальстафа до патетическаго, трагически серьезнаго образа шута въ "Лирѣ" {См. объ іерархіи комическихъ характеровъ въ Dr. Eduard Vehse: "Shakespeare als Protestant, Politiker, Psycholog und Dichter", томъ II, стр. 5, 6.}.
Въ пьесѣ: "Сонъ въ Иванову ночь" юморъ Шекспира обогатился отъ соединенія съ фантазіей. Комическое здѣсь уже не просто комическое; это -- смѣшанная ткань, сотканная съ прекраснымъ. Основа и Титанія встрѣчаются. Эта встрѣча Титаніи съ Основой можетъ быть разсматриваема всякимъ любителемъ символизма, какъ непреднамѣренный символъ того факта, что способности автора, прежде дѣйствовавшія врозь и работавшія обыкновенно каждая отдѣльно, начинаютъ теперь сближаться одна съ другою. Въ послѣдующемъ періодѣ, когда толчки вызвали въ высшей мѣрѣ энергичную дѣятельность каждаго нерва, каждой фибры генія Шекспира, работа всѣхъ его способностей слилась въ одно нераздѣльное цѣлое. Основа представляетъ несравненно болѣе тонкій продуктъ чувства нелѣпаго, чѣмъ которая-либо изъ предыдущихъ комическихъ личностей, созданныхъ Шекспиромъ. Какими ничтожными и жалкими признаютъ себя его товарищи, аѳинскіе ремесленники, сравнительно съ многостороннимъ талантомъ Ника Основы! Рѣдко бываетъ оцѣненъ великій артистъ такъ, какъ оцѣненъ Основа. "Онъ. просто, самый сильный умъ изъ всѣхъ аѳинскихъ мастеровыхъ". "Вмѣстѣ съ тѣмъ самый красивый мужчина; онъ истинный любовникъ по своему пріятному голосу". Онъ одаренъ всѣми талантами! Какъ щедра была для него природа! Неувѣренный въ себѣ Буравъ колеблется, взять ли ему на себя исполненіе умѣренно-трудной роли льва. Основа, хотя онъ "особенно превосходенъ въ роляхъ тирановъ", не знаетъ, какъ заглушить въ себѣ почти такую же способность къ исполненію женскихъ ролей. Какъ можетъ онъ, безъ душевной боли, вслѣдствіе своего пристрастья къ ролямъ "въ духѣ Геркулеса", лишить міръ "чертовски тоненькаго голоска", которымъ онъ можетъ произнести: "Ѳисби! Ѳисби!-- Ахъ Пирамъ! мой дорогой, мой возлюбленный"! Твоя дорогая Ѳисби, твоя дорогая возлюбленная!" А что касается до роли, назначенной застѣнчивому Бураву, то Основа можетъ исполнить ее какимъ угодно изъ двухъ способовъ, а не то и обоими способами вмѣстѣ, такъ, что онъ заставитъ Герцога сказать: "Пусть его порычитъ еще, пусть еще порычитъ!? Или можетъ успокоить дамъ, "до такой степени возвысивъ голосъ, что будетъ рычать, какъ милая молодая голубка!" Но отъ этихъ грезъ всеохватывающаго честолюбія его отрываетъ Пигва, заставляя его обратиться къ роли, наиболѣе ему подходящей: "Вамъ нельзя взять на себя другой роли, кромѣ роли Пирама. Для Пирама нуженъ человѣкъ съ пріятной наружностью, красивый мужчина, какого только можно себѣ представить въ полномъ цвѣтѣ лѣтъ. Для этой роли нуженъ самый любезный человѣкъ. А потому вы -- вы непремѣнно должны исполнить роль Пирама" (дѣйст. IV, с. 2).
Во время второго періода развитія генія Шекспира онъ охватывалъ все болѣе вѣрно положительные факты жизни. Это періодъ историческихъ драмъ. Вначалѣ, подавленный, быть можетъ, сознаніемъ достоинства исторической драмы, Шекспиръ устранилъ все юмористическое. Въ "Ричардѣ II" нѣтъ юмористическихъ сценъ. Будь эта драма написана нѣсколькими годами позже, мы можемъ быть увѣрены, что садовникъ и работникъ (Д. III, сц. 4) не произносили бы пышныхъ рѣчей въ стихахъ, а говорили бы обыкновенной прозой, и что юморъ примѣшался бы къ паѳосу этой сцены. То же замѣчаніе можно сдѣлать и относительно послѣдующей сцены, когда конюшій навѣщаетъ въ Тоуэрѣ сверженнаго короля. До сихъ поръ патетическій элементъ, хотя сближенъ Шекспиромъ съ юмористическимъ, но относится къ нему съ сомнѣніемъ и подозрительно. Въ Ричардѣ III мы видимъ угрюмый юморъ, юморъ дьявольскій, нераздѣльный отъ демонической личности Ричарда, основной элементъ которой -- гордое презрѣніе къ человѣчеству. Ричардъ преклоняетъ колѣна предъ Анной, она приставляетъ мечъ къ его груди, но мечъ падаетъ; она подавлена злой силой воли Ричарда, и его кольцо уже на ея пальцѣ. Сознаніе своего могущества, замѣняющее у Ричарда радость, красоту и добродѣтель, польщено этимъ успѣхомъ; его побѣда надъ Анной -- оскорбленіе женскому полу. Чтобы Ричардъ господствовалъ, необходимо, чтобы нарушился естественный порядокъ вещей, чтобы извратился нравственный міръ; нормальнымъ состояніемъ вещей необходимо признать новое царство дьявольскаго и каррикатурнаго элемента. Мы какъ бы стоимъ у подножья монумента, предъ которымъ преклоняются люди, и, взглянувъ наверхъ, видимъ на пьедесталѣ насмѣшливый образъ дьявола.
Внѣ этой угрюмой ироніи въ "Ричардѣ III", какъ въ "Ричардѣ II", нѣтъ комическаго элемента. Въ сценахъ Джэка Кэда, въ "Генрихѣ VI", мы находимъ въ самой откровенной и наиболѣе тонкой формѣ ту положительную, хотя подъ-часъ суровую, сатиру, которую Шекспиръ направлялъ противъ наиболѣе слабыхъ сторонъ политическихъ движеній. Но лишь въ драмѣ "Король Джонъ" юмористическій элементъ впервые прорывается энергически и не обращая вниманія на достоинство исторіи. Эта пьеса особенно нуждалась въ чемъ-либо искреннемъ, задушевномъ, неразсчитанномъ. Ложное внѣшнее величіе, при внутренней испорченности, эгоистичная политика королей, коварство духовенства, торговля сердцами и жизнями -- все это обличено и объяснено единственнымъ честнымъ элементомъ пьесы -- личностью Фалькенбриджа, съ его пылкою храбростью въ крови, съ его преданностью памяти отца, поставившаго его при самомъ рожденіи въ презираемое положеніе, съ его неукротимымъ патріотическимъ энтузіазмомъ при бѣдствіяхъ родины и,-- что вовсе не непослѣдовательно,-- съ его юмористическимъ сознаніемъ въ низостяхъ и въ эгоизмѣ, на которые онъ совсѣмъ неспособенъ. {Замѣтьте слова Филиппа Незаконнорожденнаго (въ формѣ сонета въ оригиналѣ) (дѣйст. III, сц. 2), начинающіяся: