Мы встрѣчаемъ у Шекспира слишкомъ немного комментаріевъ на его собственное чувство, чтобы оставлять ихъ безъ вниманія. Слѣдуетъ здѣсь замѣтить, что "нелѣпая" интермедія, разыгрываемая аѳинскими мастеровыми, служить въ его произведеніи какъ бы косвенной защитой его собственной, неизбѣжно несовершенной попыткѣ представить волшебную страну и величественный міръ героической жизни. Мэджинъ (Maginn) пишетъ: "Когда Ипполита говоритъ презрительно о трагедіи, въ которой Основа играетъ такую видную роль, Тезей возражаетъ ей: "Лучшія зрѣлища этого рода не болѣе, какъ призраки, и худшія не будутъ хуже, если имъ поможетъ воображеніе". Она отвѣчаетъ (такъ какъ Ипполита не обладаетъ снисходительностью Тезея къ недостаткамъ, а скорѣе проникнута женской нетерпимостью ко всему нелѣпому): "Такъ для этого нужно ваше воображеніе, а не ихъ". Тезей возражаетъ на это насмѣшкою надъ тщеславіемъ актеровъ: "Если мы не вообразимъ о нихъ ничего хуже того, что они воображаютъ сами о себѣ, то они могутъ показаться отличными актерами". Послѣ этого разговоръ перемѣняется. Смыслъ словъ Тезея тотъ, что какъ мы ни смѣялись бы надъ глупостью Основы и его товарищей въ этой глупой пьесѣ, но авторъ былъ не ниже средняго уровня драматическихъ писателей. Они всѣ занимаются лишь выработкою призрачнаго изображенія жизни, и если самый худшій изъ нихъ можетъ заставить работать умъ зрителя, то онъ будетъ равняться самому лучшему {Shakspeare Papers, р. 119.}.
Мэджинъ упустилъ изъ виду болѣе важное значеніе этого мѣста. Слѣдуетъ обратить особенное вниманіе на его примѣненіе къ драматическому искусству. Для Тезея, великаго человѣка дѣла, лучшія и худшія изъ этихъ призрачныхъ представленій одинаковы. Онъ милостиво позволяетъ забавлять себя и не огорчитъ грубымъ пріемомъ старательныхъ ремесленниковъ, которые такъ трудились, чтобы доставить ему удовольствіе. Но въ этомъ случаѣ Шекспиръ не болѣе согласенъ съ Тезеемъ, чѣмъ тогда, когда Тезей ставитъ на одну доску безумнаго, влюбленнаго и поэта. Въ одномъ только Шекспиръ, очевидно, вполнѣ согласенъ съ Тезеемъ, а именно въ томъ, что задача драматическаго писателя -- заставить работать воображеніе зрителей; что должно болѣе дѣйствовать на зрѣніе умственное, чѣмъ на чувственное, и что зритель долженъ быть сотрудникомъ поэта. Пріемы Основы и его товарищей, какъ замѣтилъ Гервинусъ, совершенно противоположны пріемамъ самого Шекспира. Они рѣшили не давать воображенію никакой работы. Стѣна должна быть оштукатурена, луна должна нести фонарь и терновый кустъ. И когда Ипполита, выведенная изъ терпѣнія этой нелѣпостью, восклицаетъ: "Мнѣ наскучила эта луна; я бы желала, чтобы она вздумала перемѣниться!" -- Шекспиръ еще далѣе настаиваетъ на своей драматической критикѣ, говоря устами Тезея: "Вотъ въ чемъ главная ошибка: человѣкъ долженъ былъ влѣзть въ фонарь, иначе какъ же онъ можетъ представлять человѣка въ лунѣ?" Шекспиръ какъ будто хочетъ сказать вамъ: "Если вамъ не нравится мой драматическій методъ изображенія волшебнаго міра и міра героевъ, вотъ вамъ образчикъ противоположнаго метода. Вы думаете, что слѣдуетъ исправить мой волшебный міръ. Хорошо, исправляйте его своимъ воображеніемъ. Я не могу сдѣлать ничего болѣе, развѣ принять артистическіе пріемы этихъ аѳинскихъ ремесленниковъ" {Объ изученіи Шекспиромъ рыцарской средневѣкой поэзіи см. интересныя страницы Спальдинга (M-r Spalding's, Letter on Shakspere's authorship of the Two Noble Kinsmen", pp. 67--76), статью "Chaucer and Shakspere" въ "Quarterly Review" January 1878 и ученое изслѣдованіе Герцберга объ источникахъ "Троила" въ ShakespeareJahrbuch, т. VI.}.
Шекспиръ представилъ прелестный примѣръ своего безпристрастія тѣмъ, что могъ изобразить Тезея съ такимъ неподдѣльнымъ восторгомъ. Мэтью Арнольдъ (M-r Matthew Arnold) назвалъ "варварами" нашихъ аристократовъ съ ихъ привычками къ смѣлымъ поступкамъ, прямо направленнымъ къ цѣли, съ ихъ склонностью къ физическимъ упражненіямъ и съ ихъ ненавистью къ идеямъ. Тезей -- величественный и любезный аристократъ, но, можетъ быть, и въ немъ есть слѣды варварства. Для него остался бы совершенно непонятнымъ Гамлетъ, который, занятый своими мыслями, могъ бы быть доволенъ въ орѣховой скорлупѣ. Когда Шекспиръ писалъ комедію два Веронскихъ дворянина", въ которой герцогъ Милана восхваляетъ, довольно неумѣстно съ точки зрѣнія драматическаго произведенія, "силу поэзіи -- дочери небесъ", мы можемъ предположить съ нѣкоторымъ основаніемъ, что поэтъ не могъ справедливо отнестись къ тому, кто равнодушенъ къ искусству. Но теперь его самообладаніе возрасло, и поэтому-то съ явнымъ удовольствіемъ онъ изображаетъ Тезея, повелителя міра, который, обладая въ дѣйствительности красотою и силою героя, не нуждается въ томъ, чтобы его воображеніе занималось ихъ образами,-- великаго полководца, для котораго искусство имѣетъ весьма малое значеніе въ жизни; оно годно только на то, чтобы занять часы досуга между двумя битвами. Тезей не имѣетъ въ себѣ ничего ни античнаго, ни греческаго, это лишь идеализированный этюдъ изъ дѣйствительной жизни. Можетъ быть, это идеализированный Эссексъ или Саутгэмитонъ. Можетъ быть, драматическая труппа была приглашена на вечеръ къ неизвѣстному намъ вельможѣ временъ Елизаветы, чтобы занять гостей, и тамъ, въ минуту изящнаго видѣнія, вызваннаго воображеніемъ, поэтъ открылъ Тезея.
"Сонъ въ Иванову ночь", какъ показываетъ названіе, есть фантасмагорія, игра призраковъ, полная чудесъ, неожиданностей, великолѣпія и комизма. Но въ тѣ же года, когда Шекспиръ писалъ свои комедіи и былъ занятъ своей первой трагедіей, онъ продолжалъ усердно работать и надъ рядомъ своихъ драмъ изъ англійской исторіи. Выработка, которую Шекспиръ пріобрѣлъ, занимаясь этими драмами, имѣла для него важное значеніе, именно, въ этомъ періодѣ его жизни. Свойства того матерьяла, которымъ онъ былъ занятъ, содѣйствовали расширенію и укрѣпленію той связи, которая устанавливалась медленно, но вѣрно, между воображеніемъ поэта и міромъ дѣйствительности. Историческіе факты представляли не мягкую глину; не легка была ихъ художественная отдѣлка, и руки поэта окрѣпли, придавая имъ надлежащую форму. Кромѣ того, обрабатывая историческіе факты, приходилось строго отбросить все неестественное; Шекспиръ понималъ, что здѣсь никакая грація поэтическихъ фразъ, никакіе изящные образы, никакіе шпильки и извороты остроумія не могутъ замѣнить вѣрность сущности вещей. Впослѣдствіи, если Шекспиръ, создавая Ромео и Джульетту, снова рисковалъ предаться излишне лирическому настроенію, выработка, пріобрѣтенная изъ историческихъ драмъ, уже служитъ ему обороною. Если въ первыхъ произведеніяхъ Шекспиръ прибѣгалъ къ симметрическому распредѣленію дѣйствующихъ лицъ ради сохраненія единства плана, то здѣсь такая симметрія была, очевидно, немыслима, и онъ долженъ былъ искать болѣе глубокаго основанія для этого единства.
Главное же вліяніе драматическихъ этюдовъ изъ англійской исторіи на умъ Шекспира заключалось въ томъ, что его воображеніе обратилось къ изслѣдованію причинъ силы и слабости успѣха и неудачи человѣка, имѣющаго дѣло съ положительнымъ, общественнымъ строемъ. Умъ Шекспира былъ постоянно занятъ задачею: "какимъ образомъ человѣкъ можетъ получить господство въ дѣйствительномъ мірѣ, и въ какомъ случаѣ его постигнетъ неудача?" Этотъ вопросъ имѣлъ для Шекспира и личный интересъ, такъ какъ онъ самъ рѣшилъ, насколько хватитъ силъ, не потерпѣть неудачъ въ матерьяльной жизни, но постараться, если возможно, господствовать надъ обстоятельствами ради своихъ цѣлей. Рядъ изображеній англійскихъ королей, отъ короля Джона до Генриха V, представляетъ рядъ этюдовъ слабости и силы при достиженіи цѣлей, соотвѣтственныхъ сану короля. Здѣсь неудача есть высшій грѣхъ. Слабость хуже преступленія, принимая во вниманіе, что преступленіе есть само по себѣ не только преступленіе, но и извѣстнаго рода слабость. Генрихъ VI -- человѣкъ робкаго благочестія; лучше было бы, если бы онъ былъ человѣкомъ. Развѣ его робкое благочестіе замѣняетъ ему энергію мысли и воли или обезпечиваетъ его отъ жалкаго низверженія? Слѣдуетъ замѣтить основное различіе, существующее между рядомъ драмъ изъ англійской исторіи и великимъ рядомъ трагедій, начинающихся "Гамлетомъ" и кончающихся "Тимономъ Аѳинскимъ", въ которыя Шекспиръ воплотилъ самые зрѣлые результаты своего жизненнаго опыта. Въ историческихъ драмахъ неизбѣжно возникаетъ снова и снова вопросъ: "какими средствами человѣкъ можетъ достигнуть благороднѣйшаго практическаго успѣха въ реальномъ мірѣ?" Въ великихъ трагедіяхъ задача одухотворяется. Это опять задача успѣха или неудачи, но въ этихъ трагедіяхъ успѣхъ не означаетъ какое-нибудь практическое мірское пріобрѣтеніе, но прогрессъ въ духовной жизни; а неудача означаетъ гибель душевную вслѣдствіе страсти или слабости, несчастія или преступленія.
Историческія драмы доходятъ до Генриха V въ хронологическомъ порядкѣ драмъ Шекспира, это -- послѣдняя въ этомъ ряду. Трагедіи кончаются "Бурей". Этимъ произведеніемъ Шекспиръ заключилъ свою дѣятельность, какъ драматическій писатель. Гервинусъ полагаетъ, что Генрихъ V былъ для Шекспира идеаломъ высшаго достоинства человѣка, и другіе критики согласились съ этимъ мнѣніемъ. Если это мнѣніе высказано безусловно, то его слѣдуетъ устранить, какъ не поддерживаемое фактическими данными драмъ Шекспира. Но ясно и безспорно, что Генрихъ V былъ для Шекспира идеаломъ практическаго героя. Это -- король, который не потерпитъ неудачи. Онъ не потерпитъ неудачи подобно благочестивому Генриху VI или подобно Ричарду II -- этой чахоточной, несдержанной натурѣ, карикатурному королю, преданному пышности, сантиментальности и риторикѣ. Успѣхъ Генриха V и не будетъ лишь частнымъ успѣхомъ при помощи разсчета, хитростей и преступленій, какъ это было съ его отцомъ "великимъ Болинброкомъ". Успѣхъ Генриха V будетъ успѣхъ прочный и полный. Его величественныя практическія добродѣтели, его храбрость, его честность, его неподкупная справедливость, его искренняя англійская горячность, его скромность, его любовь къ простотѣ скорѣе, чѣмъ къ пышности, его веселый характеръ, его дѣловитое, англійское благочестіе дѣлаютъ изъ Генриха V дѣйствительно идеалъ короля, который долженъ достигнуть полнаго успѣха, вполнѣ реальнаго и прочнаго.
Но неужели практическій, положительный, дѣловой характеръ съ его солдатской набожностью и веселой манерой ухаживанія составляетъ высшій идеалъ нашего величайшаго поэта? Неужели это высшій идеалъ Шекспира, который жилъ, дѣйствовалъ и пребывалъ не только въ мірѣ ограниченности, въ мірѣ осязаемыхъ, положительныхъ фактовъ, но также въ мірѣ духовномъ, въ мірѣ, открытомъ для двухъ безконечныхъ горизонтовъ -- для горизонта мышленія и для горизонта страсти. Мы обращаемся къ великимъ трагедіямъ и что находимъ тамъ? Въ нихъ Шекспиръ разрабатываетъ рядъ этюдовъ, относящихся не къ успѣху на пути господства надъ событіями и фактами, но къ высшему успѣху и къ болѣе страшной неудачѣ, которые проявляются при торжествѣ или при гибели души. Въ этомъ заключается для Шекспира истинная тема трагедій. Онъ, сначала, представилъ намъ различныя бѣдствія, которыя постигаютъ человѣка, происходящія обыкновенно отъ недостатковъ характера, которые обнаруживаются и доходятъ до грозныхъ размѣровъ подъ вліяніемъ обстоятельствъ; онъ показалъ намъ въ Макбетѣ, въ Антоніи, въ Отелло, въ Коріоланѣ болѣе или менѣе глубокое духовное паденіе, потомъ онъ представилъ намъ окончательное, подавляющее, безвозвратное паденіе въ Тимонѣ Аѳинскомъ,-- трагедіи, написанной, вѣроятно, незадолго предъ "Бурей". И затѣмъ, послѣ изображенія полной гибели жизни и души, Шекспиръ закончилъ изумительный рядъ своихъ драматическихъ произведеній, представивъ намъ въ лицѣ Просперо самое благородное величіе характера, самую удивительную высоту, до которой могутъ достигнуть въ настоящее время умъ и воля. Что же осталось еще сказать Шекспиру? Неужели странно, что онъ, вполнѣ высказавъ, наконецъ, свою мысль, счелъ хорошимъ пріобрѣтеніемъ спокойную дѣятельность своей жизни въ Стратфордѣ?
Окончивъ свои драмы изъ англійской исторіи, Шекспиръ нуждался въ отдыхѣ для своего воображенія и въ такомъ настроеніи, стремясь освѣжиться и развлечься, онъ написалъ "Какъ вамъ будетъ угодно". Чтобы понять смыслъ этого произведенія, мы должны помнить, что оно написано тотчасъ же послѣ ряда историческихъ драмъ, заканчивающихся Генрихомъ V (1599 г.), и прежде, чѣмъ Шекспиръ началъ великій рядъ трагедій. Шекспиръ почувствовалъ себя легче и вздохнулъ глубоко и свободно, когда онъ отвернулся отъ тяжелыхъ фактовъ исторіи, такихъ серьезныхъ, реальныхъ и неповоротливыхъ, и нашелъ отдыхъ, свободу и забаву, убѣжавъ отъ дворцовъ и лагерей въ Арденскій лѣсъ:
Кто честолюбья избѣгаетъ,
Подъ солнцемъ жить предпочитаетъ,