Если Гете при изслѣдованіи этой трагедіи, какъ это изслѣдованіе ни замѣчательно, ввелъ критику въ заблужденіе въ одномъ отношеніи, обращай исключительное ея вниманіе на внутреннюю сторону характера Гамлета, то изслѣдованія Шлегеля и Кольриджа могли ввести критику въ заблужденіе въ другомъ отношеніи, приписывая преувеличенное значеніе одному изъ элементовъ характера Гамлета. "Драма въ ея цѣломъ составѣ -- писалъ Шлегель -- имѣетъ въ виду показать, что разсчетливость, исчерпывающая всѣ отношенія и возможныя послѣдствія какого-нибудь дѣла, неизбѣжно ослабляетъ способность къ совершенію дѣла". Правда, что способность Гамлета къ совершенію дѣла была ослаблена его привычкой "слишкомъ ужъ точно вдумываться въ событіе"; правда и то, что по выраженію Кольриджа, въ Гамлетѣ мы находимъ "большую, даже громадную умственную дѣятельность и соотвѣтствующее ей по величинѣ отвращеніе совершать реальное дѣло, которое вытекаетъ какъ слѣдствіе изъ этой умственной дѣятельности". Но Гамлетъ живетъ не исключительно мыслію; въ его характерѣ элементъ аффекта имѣетъ совершенно такое же важное значеніе, какъ и элементъ мысли его недугъ такъ же глубоко вкоренился въ его аффективныхъ процессахъ и въ его сердцѣ, какъ и въ его мозгу. Если всѣ его чувствованія передаются языкомъ мышленія, то не менѣе вѣрно и то, что всѣ его мысли проникнуты чувствомъ. Вся драма выйдетъ безсвязна и непонятна, если мы представимъ себѣ Гамлета человѣкомъ съ преобладающей силой размышленія и не обратимъ вниманія на его жаждущее чувствительное сердце {См. статью W. Oehlmann, Die Gemüthsseite des Hamlet-Characers въ Jahrbuch der Deutschen Shakespeare-G-esellschaft т. III, стр. 208.}.
Однако же, именно умъ Гамлета, вмѣстѣ съ его глубокимъ и упорнымъ чутьемъ нравственнаго значенія вещей, съ перваго же взгляда отличаетъ Гамлета отъ героя первой трагедіи Шекспира, Ромео. Если Ромео теряетъ чутье фактовъ и реальнаго міра потому, что для него факты какъ бы таютъ и исчезаютъ подъ вліяніемъ сладостнаго аффекта, то Гамлетъ точно такъ же утрачиваетъ чутье фактовъ, потому что для него всякій предметъ и всякое событіе переходитъ и расширяется въ идею. Въ началѣ пьесы ему тридцать лѣта -- возрастъ, когда, но нѣкоторымъ мнѣніямъ, идеальность юности должна слиться съ практическимъ направленіемъ возмужалости и одушевить это направленіе, образованіе разработало всѣ стороны его существа, кромѣ жизненнаго опыта. Во время царствованія энергичнаго старшаго Гамлета, его склонный къ размышленію сынъ не имѣлъ случая къ дѣятельности. Онъ незамѣтно достигъ лѣта зрѣлости, оставаясь все посѣтителемъ университета, изслѣдователемъ философіи, любителемъ искусства, мыслителемъ о вопросахъ жизни и смерти, не принявъ ни одного рѣшенія и не совершивъ ни одного дѣла.
Это долгое занятіе размышленіемъ внѣ всякаго дѣйствія, совершенно уничтожило въ Гамлетѣ способность вѣрить, такъ какъ въ вѣрѣ есть нѣкоторый элементъ воли. Гамлетъ никакъ не можетъ приспособить элементъ безконечнаго, въ немъ существующій, къ элементамъ конечнаго; одинъ элемента вторгается въ другой и заражаетъ его; или, вѣрнѣе, элементъ конечнаго смывается и расплывается, оставляя его лицомъ къ лицу съ одной идеей. Онъ не въ состояніи придать для себя реальность дѣйствительному міру, въ то самое время, когда считаетъ себя матерьялистомъ; онъ не въ состояніи поддержать въ себѣ безъ колебаній живое сознаніе важности какого-либо положительнаго опредѣленнаго предмета -- напримѣръ, опредѣленнаго дѣйствія. Предметы, разсматриваемые, какъ нѣчто дѣйствительное, принадлежащее міру явленій, ускользаютъ отъ него, какъ нѣчто преходящее, случайное и несущественное. Безусловной же истины въ предметахъ такъ трудно достигнуть, и, если она достижима, то ея можно достигнуть лишь въ области духа. Поэтому, Гамлетъ не можетъ ни на чемъ остановиться со спокойной энергической рѣшимостью, онъ не можетъ даже прочно усвоить какую-нибудь мысль. Такимъ образомъ, въ продолженіе всей драмы онъ. колеблется между матерьялизмомъ и спиритуализмомъ, между вѣрою и невѣріемъ въ безсмертіе, между упованіемъ на Провидѣніе и подчиненіемъ року {Бенно Чишвицъ (Tschischwitz) въ Shakspeare Forschungen I Hamlet (Halle 1868) старается доказать, что Шекспиръ знакомъ съ философіею Бруно и внесъ часть ея въ "Гамлета". Джіордано Бруно находился въ Лондонѣ съ 1588 по 1586 годъ и пользовался, повидимому, тамъ покровительствомъ сэра П. Сиднея, лорда Бекгорста (Buckhurst) и графа Лейстера. Онъ сдѣлался потомъ профессоромъ въ Виттенбергѣ.}. Въ присутствіи тѣни, въ немъ сильно развивается сознаніе его собственнаго духовнаго бытія и безсмертной жизни его души. Въ присутствіи духа, онъ самъ является духомъ:
Чего бояться:
Мнѣ жизнь моя ничтожнѣе булавки?
Моей душѣ что можетъ сдѣлать онъ,
Моей душѣ, безсмертной, какъ онъ самъ?
(Д. I, сц. 4).
Предоставленный собственнымъ мыслямъ въ одиночествѣ, онъ колеблется въ нерѣшительности то въ одну, то въ другую сторону: смерть есть сонъ; сонъ, можетъ быть, обезпокоенный видѣніями. На кладбищѣ, въ присутствіи человѣческаго праха, воображеніе Гамлета привлечено съ неудержимымъ любопытствомъ къ сближенію состава нашего тѣла съ самыми низкими предметами, и онъ не въ состояніи не слѣдить за исторіей человѣческаго праха черезъ весь рядъ его отвратительныхъ превращеній. Поэтому, какъ аффекты Ромео въ то время, когда онъ отдавался жизни чувства ради одного чувства, не суть настоящіе аффекты, точно такъ же и мысли Гамлета въ то время, когда онъ отдается упорному размышленію, едва ли могутъ быть названы настоящими мыслями, но суть скорѣе идеи-призраки, которыя распадаются, возникаютъ снова и опять распадаются, вѣчно измѣняясь отъ малѣйшаго дуновенія обстоятельствъ. Онъ неспособенъ быть въ чемъ-либо увѣреннымъ.
Когда Гамлетъ впервые является предъ нами, прошло два мѣсяца послѣ смерти его отца и мѣсяцъ послѣ брака матери съ Клавдіемъ. Онъ одинокъ среди двора. Внутри его накопилось много горя, оскорбленнаго чувства, стыда и отвращенія; это накопленіе чувства, не имѣющаго выхода, вырабатывается въ широко-разливающійся болѣзненный юморъ. Мученія самоподавленія вызываютъ въ немъ безсильную и напряженную раздражительность. Всякое сказанное ему слово задѣваетъ его, и онъ желаетъ уединиться. Нѣкоторая доля горечи и обнаруживается въ его короткихъ, ѣдкихъ отвѣтахъ королю, и, когда его мать, чуждая всякаго чутья, къ настоящему чувству, случайно произноситъ слово "кажется", онъ не можетъ сдержать свое раздраженіе и, по своему обыкновенію (свойственному всѣмъ, облегчающимъ себя скорѣе словами, чѣмъ дѣломъ), высказываетъ все, что у него на душѣ. Королева кроткая, чувственная, къ тому же нѣсколько сантиментальная, поэтому, неспособная къ истинной страсти, не сердится на этотъ взрывъ ея страннаго сына; а Гамлетъ, нѣсколько пристыженный своимъ поступкомъ, который есть какъ бы обнаруженіе болѣе высокаго чувства, переноситъ безмолвно скучное наставленіе дяди объ обязанностяхъ лицъ, скорбящихъ о мертвецѣ. Затѣмъ съ серьезной любезностью онъ уступаетъ просьбѣ матери отказаться отъ своего намѣренія возвратиться въ Виттенбергъ: